Очнулся я от того, что экипаж внезапно остановился. Разлепив веки, я увидел суетящийся силуэт Карпинского, расплачивающегося с извозчиком. Он обернулся и, не обращая внимания на то, что я уже открыл глаза, все-таки нетерпеливо дернул меня за рукав.

-- Ну ты чего? -- в его голосе проскользнуло раздражение.

Шевелиться совершенно не хотелось. Сегодняшняя ночь была чертовски холодной. Собранное по крупинкам за время пути тепло, едва удерживаемое складками моей одежды, неминуемо улетучится, стоит мне только пошевелиться.

Поморщившись, я поднялся и спрыгнул с подножки экипажа. Порыв ледяного ветра в одно мгновение заставил меня пожалеть о сегодняшней затее. Как же я ненавидел холод...

-- Сейчас в «Камиллу», -- откуда-то сквозь завывания ветра донесся голос Карпинского. -- Если его там нет, то через пару улиц будет «митрохинская» чайная...

«Лучше бы ему оказаться в «Камилле», там так тепло и нет ни малейших признаков этого кошмарного ветра...»

Мы вот уже битых три часа разыскивали Андриевича. Вернее, это Карпинский его разыскивал, а я зачем-то увязался за ним и теперь никак не мог от него отделаться. Андриевич должен был сегодня где-то читать свои антигосударственные стихи, но конкретного места Карпинскому узнать не удалось -- Андриевич тщательно укрывался от полицейских ищеек.

Еще немного и я заявлю Карпинскому, что плевать хотел и на этого бунтовщика, которым тот так одержим, и на его стишки, и на его идеи. Но, пока, разжимать зубы, стиснутые от холода, было совершенно неохота.

Миновав неизвестно какой по счету газовый фонарь и оказавшись в какой-то подворотне, мы с Карпинским заметили тень, метнувшуюся за нашими спинами. Карпинский вскрикнул и бросился бежать. Мне пришлось ринуться за ним, удерживая при этом шляпу, которую ветер все время норовил сорвать. Когда от холодного воздуха в груди все начало неметь, я замедлил бег, а затем и вовсе остановился и в изнеможении осел на скамейку.

-- Погоди! -- крикнул я удаляющейся фигуре, не успевая хватать ртом воздух.

Карпинский остановился, развернулся и, пугливо озираясь, направился в мою сторону. Когда нас разделяло не более пяти метров, где-то совсем рядом раздался хлопок, как будто извозчик в сердцах стеганул хлыстом. Близко стоящее дерево на мгновение осветилось, Карпинский издал хриплый вопль и осел на мостовую. Я подбежал к нему. Он склонился почти до самой земли, держась рукой за живот, шляпа его слетела.

-- Не ищи его, слышишь? Не ищи! Его выслеживают..., -- Карпинский хотел еще что-то сказать, но вместо этого поднес ладонь, кровь на которой в сумраке казалась черной, к своим глазам и отчаянно зарыдал.

Не чувствуя ватных ног, я побежал по мостовой, которая вскоре пошла под уклон. У какого-то дома с ярко освещенными окнами я остановился, огляделся, вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок с последними своими стихами, судорожно разорвал его на мелкие клочки и только после этого неторопливо побрел дальше.

«Никаких им сегодня стихов, никаких...»

Завернув за угол, я снова услышал этот звук, теперь он стал гораздо отчетливее. Это был перестук конских копыт по мостовой. Причем это не извозчик, спокойно и размеренно едущий по своему маршруту. Кем-то управляемый конь словно искал что-то, или кого-то... Меня?

Страх снова одержал верх над усталостью. Я опять бросился бежать, все мои ощущения свелись лишь к одному -- к прислушиванию к конскому топоту, который неумолимо приближался. Когда за спиной раздался храп, я в ужасе замер и прильнул к стене. Всадник придержал коня и медленно приблизился ко мне. Сердце мое учащенно билось. Когда в отблеске луны блеснул клинок, обнаженный всадником, из моей груди вырвался шумный вздох. Сейчас он обрушит отточенную сталь мне на голову...

-- Я уж думал, что ты -- один из них, -- внезапно раздался голос сверху. -- Коня все-таки потерял?

Мне ничего не оставалось делать, как закивать в ответ.

-- Солнце не успеет окрасить горизонт, как наши одичавшие соплеменники заполонят этот город и не оставят на нем живого места. Нам, счастливчикам, оказавшимся здесь раньше других, надо успеть позаботиться о себе. Я бы посоветовал тебе уделить особое внимание золоту и женщинам, -- с этими словами всадник пришпорил коня и шум от копыт его лошади потонул в тишине.

Я отпрянул от стены и поправил шлем, слегка помятый во время осады города. Всадник был прав, не стоило терять времени. В доме напротив я уловил движение в окне и направился туда. Побарабанив кулаками в дверь, я уже было положил руку на рукоять топора, чтобы разнести ее в щепки, как засов с той стороны лязгнул и дверь открылась. На пороге стояла смуглая ухмыляющаяся женщина в одежде служанки. Жестом она пригласила меня войти. У окна стояла, судя по всему, ее госпожа. Она была невероятно красива и в то же время надменна. Женщина окинула презрительным взглядом того, кто, возможно, некоторое время назад отрубил голову ее мужу, доблестно вставшему на защиту города от неприятеля.

Мне не был знаком их язык, поэтому, вынув кинжал, я кивнул служанке и махнул лезвием в сторону ее госпожи. Служанка снова ухмыльнулась, подскочила к гордой женщине и поволокла ее к кровати, после чего принялась с остервенением срывать со своей хозяйки одежду. Женщина даже не пыталась сопротивляться и прикрывать свою прекрасную бледную наготу.

Когда служанка закончила, я подошел, схватил ее за длинные черные волосы и выволок из комнаты на улицу. В этот момент сзади раздался судорожный кашель, я обернулся и понял, что совершил ошибку -- рядом с хозяйкой дома валялся неприметный флакон с какой-то жидкостью, а сама она корчилась в предсмертных муках, сжимая в своих изящных руках шелковое покрывало. Чтобы прекратить мучения гордой женщины, я подошел и отточенным движением загнал ей в горло кинжал.

Наполняя свою походную сумку драгоценностями, обнаруженными в доме, я не сразу заметил запах дыма. Войдя в спальню, я понял, что из-за дыма не могу определить направление выхода. Наверное, коварная служанка запалила дом, пока я увлекся сбором трофеев. Дым разъедал глаза, из которых непрерывно шли слезы. Выставив руки вперед, я обшаривал стены в поисках выхода. Было очень много дыма, но нигде не было огня. Когда до меня дошло это, то сразу вспомнилось, что свиток с текстом, который я написал сегодня утром ни в коем случае не должен быть обнаружен кем-то посторонним. Ну где же огонь, в котором можно сжечь опасную бумагу...

В этот момент зазвонил телефон. Я тут же пошел на звук и нащупал телефонную трубку.

-- Главное -- не вздумай никого трогать! Ты понял меня? -- истерически кричал кто-то на том конце.

Я огляделся и сквозь дымную завесу увидел замершее на кровати тело какой-то необычайно красивой женщины, испачканное кровью...

Когда люди в черных масках вбегали в комнату, дым уже окончательно доконал меня...

-- Андрей Викторович! Андрей Викторович!

Я оторвал голову от стола и отклонился на спинку своего кресла. В дверях стояла дежурная медсестра. Я посмотрел на часы -- было около одиннадцати вечера.

-- Я останусь до утра, Таня, -- я не узнал собственного голоса.

«Интересно, она заметила опустошенные ампулы на столе?».

Я какое-то время просто сидел и смотрел в одну точку, затем смахнул ампулы в урну, поднялся и отправился по коридору. Попросив у дремлющей над кроссвордом Татьяны сигарету, я вышел на улицу. Было жутко холодно и мне пришлось передернуться. Закурив, я быстрыми шагами пересек улицу, свернул во двор, миновал его и оказался на небольшой площади.

«Должно быть здесь».

Неизвестно, сколько мне пришлось стоять и коченеть, прежде чем у афишной тумбы остановился экипаж и из него вышли двое. Я сунул руку в карман и крепко сжал рукоять револьвера...