В начале 90-х, будучи впервые в Нью-Йорке со своим тогдашним бизнес-партнером Кенни, захотелось мне дать американцу краткий экскурс в разнообразие русской кухни. А где еще это можно сделать, как не на Брайтон-Бич?

До этого, в Москве, я уже однажды дал ему попробовать испить русского кваску. От первого же глотка исторического напитка былинных русских богатырей у Кенни перекосило рожу так, что я подумал: "Похоже, у парня инсульт начинается". Усилием воли мой подельник смог все-таки проглотить тот заветный глоток целебной амбры. После того, как первая волна ужаса прошла, и удалось восстановить полностью дыхание, Кенни, с вымученной улыбкой, утирая мелкие бисеринки пота, посиневшими губами прошамкал:

- It's... different...

После той знаменательной дегустации кваса, мне долго не удавалось убедить коллегу в том, что в России есть немало съедобных блюд, нравящихся всему остальному миру. Неоднократные попытки пропаганды русской кухни не увенчивались успехом: Кенни полностью соглашался с моими доводами, цокал языком, искренне подтверждал, что русская кухня любима всей Европой, но за продуктами упорно шел в «Стокман».

На сей раз, мы были в его стране. Я, как впрочем, и Кенни, много слышал про Брайтон Бич, но ехал туда впервые. Моему подельнику и вовсе было интересно глянуть на все, что там творится. Так что наши интересы совпадали. Мне все еще наивно хотелось доказать Кенни, что наша кухня ничем не хуже американской. Единственным местом, где можно сделать это в Нью-Йорке, как мне тогда казалось, и был Брайтон Бич, представляющий собой слепок с СССР 70-х годов.

Брайтон встретил нас (как, впрочем, и всех новичков) шокирующе. Темный коридор улицы, закованной в коробку домов и закрытой крышкой подземки, вызывает, обычно, не самые светлые чувства. Здесь совершенно не чувствуешь того, что всего в каких-то ста метрах от этого железобетонного коридора, параллельно улице, тянется полоса океана с пляжами и променадом, о котором можно написать отдельную книгу. Брайтон Бич Авеню живет каким-то своим общественно-государственным строем, пытаться классифицировать который – пустое занятие.

Магазин долго искать не пришлось. Выход из метро практически плавно вливался в десяток самых разнообразных лавок с надписями на русском, украинском, и изредка английском языках. Мы, даже не сделав трех шагов, были буквально внесены толпой в первый же продуктовый лабаз с надписью «Гастроном».

Перед самым вхождением в этот «Гастроном» Кенни, затравленно глядя на горластых теток, снующих в магазин и из него, попросил меня:

- Please, no surprises, OK?

Проникновенно и искренне я пообещал ему, что никаких квасов, холодца, от одного вида которого Кенни содрогался, как будто смотрел на открытый перелом, или языковой колбасы с чесноком я ему не предложу.

- И вообще, - изрек я с некоторым сарказмом, - ты у себя в стране! Сам и спрашивай про продукты, которые тебе предлагают.

Магазин представлял собой зажатый между двумя подъездами аппендикс, шириной ровно в дверь. Так как в эту ширину надо было уместить прилавок, витрину, кассовый аппарат, традиционную очередь к прилавку, да еще и высвободить проход для входящих и выходящих покупателей, то первое, что нам пришлось почувствовать, это родной до боли запах соотечественников, выполняющих свою продуктовую программу. Через замызганную дверь, похожую, скорее, на калитку собачьей будки, одновременно входила-выходила добрая дюжина покупателей. Особого человеколюбия по отношению друг к другу они не выказывали, ну, а все остальное вы и сами можете домыслить. Мне все это очень живо напомнило поездку в переполненном утреннем автобусе заводской окраины города Шуя Ивановской области.

Какая-то тетка, выходя, неспешно прошлась Кенни по ногам. На удивленно-растерянный взгляд моего компаньона, тетка мило прошипела: "От, поцоватый!"

Когда подошла наша очередь, я дал Кенни полную свободу слова, и стал наблюдать, как он пытался объяснить, что хотел бы купить нечто похожее на салями (это ему сервелат в Москве нравился), но не салями, а только по виду похожее на салями, но по вкусу - совсем даже и не салями. Продавщица была, как и положено, из новоприбывших (только они, не зная языка и местной жизни, соглашаются работать за $3 в час в этих магазинах-газенвагенах), естественно ничего понять не смогла и растерялась, т.к. за месяц своей жизни в Америке, похоже, впервые увидела живого американца. Отчаявшись понять Кенни, тетка, глядя куда-то в сторону задней двери, жалобно заблеяла:

- Роза! Тут какой-то иностранец пришел и спрашивает хуй знает про што!!!

Из подсобки, переваливаясь как пингвин, вытирая руки о фартук, неспешно вышла Роза, дебелая бывшая еврейская красавица полуторацентнерной комплекции. Она была в засаленном халате и с сигаретой в зубах. Рассыпая пепел прямо на продукты, Роза протиснулась между прилавком и разделочным столом и без всяких предисловий задала вопрос:

- Вот ду ю вонт, мамочка?

Кенни, услышав местами родную речь, кинулся объяснять Розе свой запрос, но та, без лишних реверансов, оборвала диалог на третьей фразе и, повернувшись к Кенни своей задницей размером с ковш карьерного экскаватора, не вынимая сигареты изо рта, бросила продавщице:

- Дай этому поцу паунд сервелата, и больше меня не отвлекай!

Даже не взглянув в нашу сторону, оставляя за собой шлейф сигаретного дыма, смешанного с не самыми дорогими духами, Роза уплыла назад в подсобку, …

Выйдя из магазина, Кенни попробовал колбасу, она оказалась совсем не такой как в Москве, и дальше первого кусочка он рисковать не стал.

Пока мой приятель пробовал «салями, которое вовсе и не салями», я, прямо на улице с лотка купил себе за 50 центов огромный пирожок с картошкой. Таких пирожков, как делают на Брайтоне, нет нигде в мире. Это не пирожок, а добрых полкило настоящего и неподдельного наслаждения для русской души. Местные кулинары не скупятся на продукты, пирожки делаются размером с лапоть ведущего волжского бурлака со знаменитой картины Репина. "Лапти" эти до отказа наполняют поперченной картошкой с жареным лучком, и жарят на чистом сливочном масле. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, слюна неуправляемо капает на мою любимую беспроводную клавиатуру. Если бы не угроза растолстеть до двухсот килограммов, я ел бы эти пирожки три раза в день, без всякого сожаления и пощады!

Кенни, истекая слюной от голода и ароматного запаха пирога, осторожно поинтересовался: что это я так аппетитно уплетаю? Пришлось быстренько ввести его в краткий курс истории печения пирогов на Руси, после чего изрядно оголодавший американец заискивающе попросил:

- Можно я пока не буду покупать ЭТО, а ты мне дашь откусить от твоего pirozhok?

Зажмурив глаза, он откусил микроскопический кусочек, и попытался проглотить его немедленно, как пьют яд при самоубийстве. Вдруг, Кенни резко открыл глаза и удивленно заорал на весь Брайтон:

- It's... great!!!

Проходящая мимо нас чета пенсионеров глянула на Кенни взглядом полным сожаления и сострадания. Старушка, сочувственно глядя Кенни в глаза, по-русски, сделала оптимистичный вывод-утверждение:

- Да уж! Не ваши чизбургеры тухлые!

Надо было ловить момент, и я немедленно купил дымящийся, ароматный пирожок, который мой американский приятель проглотил в три укуса и немедленно попросил добавки. Должен сказать вам честно: я лично одним пирожком наедаюсь до отвала. Кенни в тот день, пока мы гуляли по Брайтону, съел четыре (!!!). Думаю, что, кроме отличного вкуса пирогов, немаловажным фактором было и то, что они стоят всего 50 центов.

Через три дня мы улетали во Францию. В самолете Кенни, затравленно глядя вокруг, с гримасой муки на лице признался мне, что после съедения тех четырех pirozhoks у него случился такой циклопический запор, что, в лучшем случае, он освободится от съеденного только в Каннах. До момента нашего отлета бедняга Кенни пока еще так и не смог облегчиться...