Богом забытый поселок Спасск... Наша воинская часть, стоящая в бескрайнем заснеженном пространстве, была одиноким очагом человеческого существования в радиусе добрых ста километров. Единственным соседом нашего армейского подразделения был дисбат, располагавшийся за смежным забором. Даже то, что удавалось увидеть мельком через забор, давало нам повод чувствовать себя счастливыми. Счастье приходило от одного осознания того, что мы – не там. Там, за забором, жизнь переставала подчиняться законам человеческого существования. Там был ад, выжить в котором было совсем нелегко. У тех, кто служил в дисбате, была одна мечта – попасть, пусть даже с двойным сроком, но в обычную тюрьму, где есть прокурор, адвокат, надзор, свидания с ближними и право на переписку. Здесь осужденные были всего этого лишены, и формулировка «погиб при исполнении служебных обязанностей» в письме родителям была нередкой. Наша часть называлась «База хранения боевых машин Министерства обороны СССР». Нас было полторы сотни человек, охраняющих несколько тысяч законсервированных монстров. В основном это были грузовики типа «УРАЛ», «КРАЗ» и «ГАЗ». Автомобили стояли бесконечными рядами, покрытые брезентовыми кожухами, запорошенные снегом и нашими матюгами. Нам было отчего материться – железные истуканы годами безмолвно стояли в масле и ждали часа Х, когда их надо было оживить и отправить куда-нибудь для ведения боевых действий. Во время нашего срока службы такого не случилось, а вот вылизывать автомобили приходилось круглосуточно. Собственно, в этом и заключалась наша служба – следить за машинами и поддерживать их в состоянии боевой готовности на случай выдачи в войска. В части было всего 150 человек, из них добрая половина – прапорщики. Когда-нибудь, кто-то более талантливый и наблюдательный чем я, посвятит теме «Прапорщик» отдельную книгу. Не сделать этого нельзя, ибо хорошо написанная, эта тема вполне может потянуть на Пулитцеровскую Премию. Прапорщик Советской Армии – это было уникальное явление, в сравнении с которым Швейк скромно умирает в углу от избытка интеллигентности и глубины философии своих высказываний. В штабе нашей части висела двухлетней давности стенгазета с огромным кровавым заголовком «Прапорщик – лучший помощник офицера!». Аналогии с выражением «Собака – лучший друг человека» были столь очевидными, что я даже однажды отважился спросить своего командира роты – не очевиден ли и ему этот ассоциативный ряд. Командир почесал затылок, на некоторое время задумался, а потом, сконцентрировав всю мощь мыслительного аппарата, изрек: «Нет! Собака бы мне больше сгодилась»... На сей раз, разговор пойдет не о прапорщиках. Их я оставлю до лучших времен.
На третий день службы меня неожиданно вызвали к замполиту части. Замполит подполковник Гаврилов слыл большим интеллектуалом: он говорил с солдатами только на «Вы», никогда не ругался матом и все время цитировал целые абзацы из стенограмм съездов КПСС. Замполит вел постоянную и непримиримую, хотя и скрытую для остального мира вражду с командиром части – полковником Гучковым. Гаврилов не без оснований считал его мужланом, деревенщиной и хамом. Полковник Гучков со своими четырьмя классами образования и впрямь очень мало походил на академика. Единственное его достоинство и преимущество в войне с замполитом заключалось в том, что во время Великой Отечественной войны тогда еще сержант Гучков служил личным шофером полковника Гречко. К моменту моей службы в рядах Советской Армии, бывший полковник Гречко стал Министром Обороны СССР, и нашего командира части такой расклад очень устраивал. Но вернемся к замполиту Гаврилову. Он встретил меня в своем кабинете довольно радушно, пригласил к столу, разрешил расстегнуть верхнюю пуговицу на воротнике гимнастерки и вообще вел себя как-то не по-армейски душевно. Помня наставления провожавших меня старослужащих, я знал: полковник Гаврилов что-то задумал и мне его задумка ничего хорошего не сулит. Разговор замполит начал издалека, по-отечески выясняя, как мне нравится служба в рядах Советской Армии. Нетрудно было предсказать мой ответ. Конечно же, мне все здесь нравилось до такой степени, что за три дня службы я даже успел забыть учебу в институте и полностью сконцентрировал интеллект на искусстве завязывания портянок. Мне действительно в тот момент не на что было жаловаться. Меня никто еще не успел обидеть. Даже более того - в первый день своей службы я, сам того не желая, завоевал симпатии всей части. Произошло это в солдатской столовой во время общего ужина, когда я наивно спросил у соседа по столу: «А где я могу взять вилку?». Отсмеявшись вдоволь, сослуживцы навечно занесли меня в список великих комиков. В этом списке я шел сразу после Чарли Чаплина, но перед Петросяном. Как ни странно, мой интеллигентский вопрос о вилке своей наивностью расположил ко мне старослужащих, и они не послали меня мыть туалеты с первого дня. Всем не хотелось загубить во мне пробивающийся юмористический талант. Рассказав замполиту о своем восторженном отношении к службе, я стал ждать его следующего вопроса. Подполковник Гаврилов не спешил переходить к делу, он начал долго и подробно расспрашивать меня о моей учебе в институте. Покончив с институтом, перешел к вопросам о моем семейном положении. Расспросы начали меня нешуточно беспокоить. Будучи всего три дня в армии, я уже успел услышать массу ужасных историй о подполковнике Гаврилове. Когда дневальный передал мне приказ замполита явиться к нему в штаб, все вокруг стали искренне меня жалеть и рисовать возможные сценарии моей встречи с подполковником. Сценариев было много, но все они были с трагическим концом – от гауптвахты до перевода меня за забор в дисбат. Никто не сомневался в том, что замполиты никогда не вызывают рядовых солдат для поцелуев и раздачи зефира в шоколаде. Многие уже даже начали прощаться со мной, искренне сожалея о потере талантливого юмориста. Превозмогая дрожь в коленях, я продолжал рассказ о себе, стараясь не касаться больной темы – 18-летней отсидки отца в тюрьме. Внутренне я был готов к самому худшему, но решил ничего лишнего не рассказывать, строго отвечая только на задаваемые вопросы. Наконец, я закончил, и в воздухе повисла тягостная пауза. Подполковник ушел во все три свои мысли, а я беззвучно сидел и потел, представляя себя уже на службе в соседней части... Наконец, словно очнувшись, Гаврилов обратился ко мне: - А вы знаете, что среди солдат вы – единственный с высшим образованием? Я подозревал в себе эту удивительную аномалию, но, прижатый к стенке неожиданным вопросом замполита, не стал юлить и прямо ответил: - Точно не знаю, товарищ подполковник, но допускаю такую возможность. - Это факт, - сурово перебил меня замполит, - который я очень тщательно проверил! Говоря это, он произнес слово «тщательно» с особым нажимом, так, что у меня не осталось сомнений - он проверил и знает обо мне все, в том числе и историю моего сожительства с Люсей Назаровой в 9-м классе. - О чем говорит такой факт, товарищ рядовой? – подполковник смотрел на меня строго и укоризненно, как смотрят на бурлака, пытающегося ослабить лямку и переложить часть тяжести на идущих рядом собратьев. - Даже и не знаю, товарищ подполковник, - я решил не проявлять инициативы и не подсказывать замполиту лучший способ экзекуции самого себя. - Этот факт говорит о том, что мы должны использовать ваше высшее образование с максимальной пользой и отдачей для нашей части! – Гаврилов звучал торжественно и даже пафосно, но мне сейчас было не до анализа его интонаций. Я в это время представлял себе апокалипсические картины использования меня в качестве донора мозга для командира части или отправки в ближайший лепрозорий для организации драмкружка. Выдержав еще одну поистине «качаловскую» паузу, подполковник изрек: - Я знаю, как нам надо поступить в данном случае! Мы назначим вас секретарем Комсомольской организации части!!! Я уверен, что вы – достойная кандидатура и отлично с этим справитесь! И тут вдруг я начал нервно, даже не пытаясь себя сдерживать, по-идиотски хохотать во весь голос. Замполит смотрел на меня настороженно и удивленно-понимающе. Он был уверен, что это от волнения и радости у меня произошел нервный срыв. Я продолжал хохотать, слабо пытаясь взять себя в руки. Сделать это было совсем нелегко, ибо у меня для смеха была очень уважительная причина – я никогда не был комсомольцем! Делать было нечего, и мне пришлось раскрыть замполиту все карты. Информация о моей беспартийности вогнала подполковника Гаврилова в ступор. В его мозгу, под жестким фибровым козырьком фуражки, происходила бешеная работа мысли. Такого поворота событий он совсем не ожидал. Замполиту нужно было принимать какое-то решение. Вдруг в его глазах блеснула какая-то искра – он нашел единственно возможное в данной ситуации решение. Вмиг посерьезнев, подполковник Гаврилов по-армейски четко, как Чапаев на поле сражения изрек: - Это мы с тобой знаем о том, что ты не комсомолец, а солдатам об этом знать не положено! С сегодняшнего дня ты – комсомольский вожак. Волноваться тебе, сынок, не за что, - назначив меня комсоргом, Гаврилов немедленно начал питать ко мне почувствовал партийно-отеческие чувства, - я буду всегда рядом, в беде и в радости, ведь мы с тобой теперь – главные проводники политики Партии в нашем боевом коллективе!
Вот так началась моя короткая, но удивительная карьера беспартийного комсорга. С этого момента мне уже не приходилось скучать, ибо каждый день моего вынужденного комиссарства приносил мне массу новых впечатлений и эмоций.
Но... это уже тема для других вспышек памяти. |
