Тот самый путч.

Вот ведь оно бывает. Сидишь себе на природе, смотришь на утреннее озеро, покрытое туманом, и вдруг придет что-то в голову - ни убить, ни выбросить...

Уж не знаю почему, но вспомнился 1991 год. Так называемый "путч". Удивительно, но вспоминается вовсе не то, что произошло, а отложившиеся в памяти свои собственные ощущения того времени. Попробую-ка я их на бумагу положить. Уверен в том, что, наверняка, перевру даты и имена (не диссертацию ведь пишу), но это для меня не так уж и важно. Я хочу описать то, что помню, то, что чувствовал, видел, пережил, а вот историческую точность и правдивость гарантировать не могу.

С тех пор прошло12 лет... За эти годы я даже и не вспоминал о тех августовских днях. Не было ни времени, ни желания, ни необходимости. Я тогдашний и я сегодняшний - два очень разных человека. Эти два человека, порой, не только не похожи друг на друга, но и в чем-то стали антиподами. Я постараюсь вспомнить себя тогдашнего, полного энергии и планов, все еще желающего если не перевернуть мир, то хотя бы сильно удивить его. Сейчас я гораздо спокойнее и пессимистичнее, более тщательно обдумывающий свои поступки. Основное, что осталось во мне неизменным - отвращение к политике и политикам. Как тогда, так и сейчас я думаю, что все эти путчи, революции и перестройки были мощнейшим сотрясением воздуха, загадкой, которой еще долго будут заниматься историки. Развал КПСС под руководством КПСС - гротеск, достойный пера Лафонтена. Нам всем, современникам, невозможно до конца понять всего комизма и драматизма случившегося. Для анализа и оценки нужно время. Я даже и не пытаюсь делать исторический анализ развала СССР. Я хочу описать свои ощущения той последней точки в официальной истории страны, в которой родился. После "путча" еще была финальная сцена "Трое в Беловежской пуще", но она была и не так уж важна. Все уже знали сюжет, и финал никого не удивил. "Путч" был последней интригующей мизансценой, удивившей и потрясшей всех без исключения. После него ничто в новейшей истории России-СССР не было столь драматически-неожиданным, неуклюже-смешным и гротесковым. "Термидор" по-советски был великолепным примером неспособности СССР к самозащите и выживанию. Мы все это понимали и видели, но каждый пережил и осмыслил это по-своему...

1. Утро.

В тот день, 19 августа я был дома один. Семейство мое отдыхало в Калининграде на Куршской Косе. Они должны были приехать на следующий день. У меня шли напряженные репетиции мюзикла для Буэнос-Айреса, а параллельно - еженедельная передача, которая еще не вышла, но уже стояла в заявке и подготовка к ней забирала все мое время без остатка. В ту ночь я сидел и писал два музыкальных номера для утренней репетиции. Как всегда, времени не хватало, номера были сыроватыми, особенно увертюра, которая была уж оооооооочень авангардной.
Незаметно начало светать. Слава богу, я успевал все доделать и записать на ленту к репетиции. Я выключил все инструменты и оставил включенным только магнитофон - надо было прослушать пару раз написанное перед тем, как идти спать. Сквозь открытую дверь балкона было слышно начинающееся пение птиц.

Уже совсем рассвело, когда я, дважды прослушав сделанное за ночь, выключил магнитофон и вышел на балкон - дохнуть утренней свежести. В занимающемся рассвете Останкинская башня, стоящая в метрах 300-х от моего дома, выглядела как гигантский космический корабль. Солнце слепило глаза, выплывая из-за телевышки, и не было видно никаких деталей самого строения. Телебашня, казалось, была окутана кровавым огненным облаком и напоминала взлетающую ракету на Байконуре...

Из открытой двери соседнего балкона я услышал неразборчивый голос диктора, доносившийся из телевизора соседей. Слов понять было невозможно, но интонации живо напомнили регулярные похоронные панегирики, которых мы наслушались в начале 80-х. Первое, что пришло в голову - кто-то скончался. В то время в СССР осталось всего несколько человек, о которых дикторы на телевидении могли говорить так торжественно-трагично.

Любопытство разбирало меня: кто же представился? Я решил включить ящик. В медленно разогревающемся кинескопе проявлялось очередное кирилловско-протокольное лицо диктора. Уж не помню, кто это был. Для меня все дикторы того времени были Кирилловы, хотя сам Кириллов уже в это время в ВИДе панковал. Диктор говорил какую-то муть про "упорядочение и наведение конституционного порядка", а я все ждал - когда имя жмура назовет. Имени не называлось, и, прислушавшись, я понял, что он про какую-то комиссию по ЧП говорит. Потеряв всякий интерес к говорившемуся, я выключил телевизор и решил поспать пару часов до репетиции. Из открытой двери балкона потянуло табачным дымом - это сосед вышел покурить. Он курил исключительно "Приму", которую доставал из ядовито-красных пачек, долго разминал желтыми прокуренными пальцами, а потом выкуривал по две сигареты подряд, как минимум.

Я подошел к двери и хотел закрыть ее хотя бы на время курения моего соседа. Высунув голову в проем двери, столкнулся с тоскливым взглядом соседа. Не дожидаясь, пока я уйду, он злобно и хрипло прошипел:
- От суки! Ну не ссуки ли? Неймется им.
Это было явное приглашение к разговору, от которого уйти было невозможно. Я виновато вежливо улыбнулся и спросил:
- А что случилось-то? Я что-то не понял.
- Случилось???? Эти гады все назад повернули. Теперь всем, кто нам про свободу тарабанил, кранты будут!
- Погоди, - все еще недоумевал я, - а кто же там кранты-то закрывать будет? Уж не Горбачев ли?
- Горбачев, они говорят, заболел. Толи рак у него, толи туберкулез, но, в общем, он слег, а эти падлы решили все в свои руки взять...

Закрыв балконную дверь, я опять включил телевизор. Все тот же "кириллов" говорил слово в слово то, что говорил полчаса назад - видно запись уже пустили. Впервые услышал слово ГКЧП, от которого остро захотелось блевануть, а потом и показали путчистов. Бывший комсомольско-профсоюзный хлюст Янаев с трясущимися руками что-то мямлил, а вокруг него сидела эта самая комиссия. В ГКЧП, как, оказалось, вошли все члены правительства, за минусом Горбачева... Удивительный переворот. Правительство "переворачивало" само себя... Про Горбачева сказали, что он болен. Было ясно, что брешут, но до какой степени брешут - пока было непонятно.
Речь закончилась, и все на экране немедленно перетекло в "Лебединое озеро". Обычно, его гоняли в дни траура. Странно, что "наведение конституционного порядка" было объявлено таким трагическим образом.

Я выключил телевизор, подумав, что это какой-то очередной бред и стал укладываться в постель. В дверь балкона кто-то скребся. Я встал и подошел к двери, это сосед что-то пытался мне сказать. Я приоткрыл дверь, и он полушепотам выпалил:
- Мне сейчас свояк звонил. Говорит, что с сегодняшнего дня жратвы в магазинах будет - хоть жопой ешь! Я сейчас пойду в "Гастроном". Тебе ничего не надо?
- Да нет, - устало промямлил я, - у меня семейство завтра приезжает. Я к их приезду завтра с утра на рынок собирался.
- Все!!! - заорал сосед, - не нужны больше рынки! И черных всех нагонят! Теперь магазины для русского человека работать будут! - национальное самосознание моего соседа росло на глазах, а ведь еще двадцать минут назад он всех членов ГКЧП "суками" называл. Сосед прикурил очередную сигарету от предыдущей и торопливо скрылся в проеме двери своего балкона.

Проваливаясь в мутную темноту сна, я был уверен, что когда проснусь - весь этот бред с ГКЧП и "конституционным порядком" уйдет, испарится, как утренняя роса. Роса ведь тоже явление временное. Вот она покрыла все вокруг своими капельками-слезинками, а через час даже воспоминание о ней становится призрачным...

Окончательно засыпая, я вдруг был разбужен настойчивым междугородным звонком. В Москве всегда можно было по звонку определить - городской он или междугородний. Звонок этот вернул меня обратно - в ослепительное царство света и поющих птиц. Не было в эту минуту на свете ничего более мне ненавистного, чем эта многоголосая оратория для птиц с телефоном.
Подняв трубку, я услышал прерывающийся помехами голос приятеля Сереги из Красноярска.
- Старик! - Кричал он на другом конце земли, - извини, что разбудил в такую рань. Дело у меня неотложное - помоги купить синтезатор!

Что могло быть более нелепым, чем искать синтезатор в такой день? Это звучало нереально и безумно, смешно и гротесково, наивно и вне времени...
- Ты о чем, Серега? - раздраженно произнес я. - Тут мир рушится, а ты про синтезаторы интересуешься.
- А что случилось? - Серега, конечно, всегда был человек аполитичный, но в данном случае это звучало, как будто он звонит с Марса.
- Ты телевизор-то хоть смотришь? У вас же далеко за полдень - должен был посмотреть.
- Это ты про этих, которые Шопена крутят по телику? - Серега явно не понимал причину моего беспокойства.
- Не Шопена, а Чайковского, пень ты безмозглый! - взвился я. Все мое утреннее раздражение неожиданно вылилось на Серегу. Он - последний человек в мире, на которого я должен был бы раздражаться, но бессонная ночь сильно уравнивает всех, кто с тобой разговаривает. Все они кажутся одинаково противными и надоедливыми.
- Ну, Чайковского! Какая разница? Все одно - звучит, как жмура несут. - Хохотнув, проорал в трубку Серега. Он все еще никак не мог оценить ситуацию и списывал все на мой недосып.
- Ты - болван, причем неисправимый! - я уже не мог остановить поток желчи и раздражения, - Тут мир рушится, а ты со своим дебильным синтезатором людей достаешь!!!

Серега всегда отличался непробиваемостью и равнодушием к чужим проблемам. Я к этому давно привык, но в данной ситуации это выходила за рамки моего понимания. То ли мое настроение передалось ему, то ли он просто решил огрызнуться, но, вмиг посерьезнев, Серега мрачно произнес:
- Это ты, нежный мой, испугался, что все назад вернется? Эх, Москва, Москва... А вы там всерьез поверили, что все сменится за какие-нибудь два-три года? Это вам там может и есть о чем волноваться, а у нас еще и перестройка-то не началась. Все, кто был у кормушки, так и стоят возле нее, только еще плотнее обступили. У нас пока еще НИЧЕГО НЕ МЕНЯЛОСЬ, а потому и назад возвращаться некуда. Чудак-человек! Кончай в истерике колотиться - без нас там разберутся! Успокойся и найди мне синтезатор. Мне в следующие выходные две свадьбы отыграть надо, а я свой старый инструмент продал.

Как ни странно, своей наивностью и спокойствием Серега привел меня в чувство. И, правда, чего раньше времени впадать в истерику? Поживем - увидим. Время покажет...

Окончательно я проснулся часа через четыре. Взглянув на часы, я понял, что никак не успеваю на репетицию к одиннадцати. Быстро, даже не разобрав вкуса, проглотил чашку кофе, выскочил на улицу, сел в машину и рванул на Проспект Мира.
На улицах ничего еще особо не изменилось. Люди спешили куда-то по своим делам, вход в метро был переполнен, в автобусы невозможно было протиснуться. Проститутки с перекошенными от рабочей ночи лицами стайками выходили из "Космоса". На тротуарах сидели кавказцы, обложенные горами своих дынь и арбузов. В "Олимпийском", все щиты были залеплены плакатами, рекламирующими вечерний концерт "ДДТ". Внешне ничто не говорило о каких-либо переменах.

У гастронома толпились старухи, и я, несмотря на полный цейтнот, решил притормозить - глянуть, насколько сбылись предсказания моего соседа. Магазин встретил меня все той же унылой вонью позапрошлогодней селедки и гулким эхом пустого торгового зала. Эхо разбивалось на тысячи кусочков о грязные пустые прилавки и затем тоскливо присоединялось к угрюмому гулу толпы старушек. У всех на устах было одно: "По телевизору обещали, что все будет, а оказалось - обманули"

И я тогда подумал, что видно эти ГКЧПисты плохонько готовились к своему путчу. Уж если они хотели сделать переворот, то начинать его надо было с заполнения магазинов вареной колбасой, причем в Москве. В СССР достаточно было захватить Москву, а все остальное случалось само собой. Какие бы потрясения не происходили в то советско-перестроечное время, все в конечном итоге упиралось в эту самую колбасу - сизую склизкую смесь туалетной бумаги с молотыми ушами, когтями и копытами. Именно колбаса была социальным мерилом нашей жизни. Не понимавшие этого - выпадали из игры. Все реформы совершались теми, у кого был доступ к распределению колбасы и водки. Водка к тому моменту худо-бедно поступала в магазины. Ее давали по талонам, справкам из загса, спискам на предприятиях. С колбасой было совсем плохо. Правительство уже совсем отказалось ее делать, а граждане еще не научились. 1991 год давал уникальный исторический шанс любому авантюристу захватить власть в стране. Надо было только взять 50 машин с колбасой и со всех основных магистралей московской кольцевой дороги начать продвигаться к центру, раздавая колбасу налево и направо. Народ был настолько измучен отсутствием нормальной еды, которую замещали разговорами о демократии, что верить словам никто уже не хотел. Для захвата власти достаточно было не ГОВОРИТЬ о колбасе, а начать ее ДАВАТЬ. К сожалению, как это и всегда бывает, те, кто сидят в Кремле, имеют достаточно колбасы и им всегда кажется, что людям нужно что-то другое, например, счастье слышать пламенные речи комсомольских вожаков за ночь ставших великими демократами...

Продвигаясь к центру, я заметил повышенное количество милиционеров, стоящих чуть ли не на каждом углу. На их лицах было написано недоумение и раздражение. Они пока еще не знали, кого ловить и в какой свисток дуть. Милиция определялась...

2. Полдень.

На репетицию я опоздал, но опоздание не было критическим - Балетмейстер занимался разминкой с танцорами и мое присутствие пока не требовалось. Я вошел в темноту пустого зрительного зала и сел на кресло рядом с Режиссером, наблюдавшим танцкласс, идущий на сцене. С Режиссером и Балетмейстером нас связывала многолетняя дружба. И тот, и другой попали в эту постановку по моему приглашению. Мы были очень неплохой командой, состоявшей из профессионалов, знавших свое дело, но самое главное - мы были друзьями и наши отношения не были просто профессиональной вежливостью. Режиссер сидел за своим столом, традиционно курил одну сигарету за другой, посматривал на сцену и время от времени делал пометки в своем блокноте.

Поздоровавшись и выдержав паузу для приличия, я спросил его:
- Как дела? Уже слышал?
- Да, конечно... Не думаю, что это откат назад. Это - скорее, естественное и логичное продвижение вперед, к смерти. Они агонизируют, а значит - умирают. - Режиссер был мудрый человек, повидавший много на своем веку. Слишком много драм и комедий он ставил за свою жизнь и практически все возможные ситуации уже проходил на сцене. Сегодняшний случай, если и не был описан в каком-то конкретном драматическом произведении, то уж наверняка был сочетанием из нескольких.
- И что? Ты думаешь, что это ненадолго? - с интересом спросил я Режиссера.
- Дня три-четыре, я думаю, покривляются, а потом сами «сдуются». Нет среди них Робеспьера - одни Арлекины и Буратино, - ответил Режиссер, не поднимая глаз от своих записей.

Это был удивительный монолог человека, который всегда был далек от политики. Более того, Режиссер не раз страдал из-за политики. Его вечно грызли партийные функционеры, перед которыми он не хотел унижаться и менять что-либо в своих спектаклях. Только на моей памяти его дважды снимали с должности главного режиссера театров, в которых мы вместе работали. Я всегда был уверен, что Режиссер - человек, далекий от понимания всех этих политических реалий. Его оценка нынешней ситуации меня удивила, но не убедила. Я был не склонен поверить в столь короткую жизнь этого ГКЧП, мои прогнозы были менее оптимистичными. Как оказалось, жизненный опыт Режиссера был значительно больше моего, он оказался прав с точностью до часов...

Разминка закончилась, и Балетмейстер объявил маленький перерыв. Спустившись к нам в зал, он жадно закурил сигарету и плюхнулся в кресло. Судя по внешнему виду и слегка подрагивающим рукам, Балетмейстеру сейчас не помешала бы кружка холодного пива - он выпивал, и прилично, хотя на работе это не сказывалось совершенно. Даже более того, после бессонных ночей пьянства он всегда истязал себя на утренних репетициях втрое больше обычного. Балетмейстер «растекся» по креслу, закрыв глаза и пытаясь склеить себя в одно целое. Не открывая глаз, он пробормотал, явно обращаясь ко мне:
- Успел? - я догадался, что это был вопрос о двух музыкальных номерах, которые я должен был закончить.
- Конечно. А ты сомневался? - с обидой в голосе отпарировал я.
- Нет, мне некогда было сомневаться, - все так же, не раскрывая глаз, с кривой улыбкой ответил он, - мне не давали времени остаться наедине с самим собой.

Я уже был в курсе его романа с одной из балерин, работавших в нашей труппе. У них с Балетмейстером сейчас шла первая неделя их love story, а это всегда бессонные ночи и синхронные опоздания на репетиции, хотя и приходили они порознь, отдавая формальную дань служебной этике.
- Со всеми этими ГКЧПами сам не понимаю, как успел все доделать, - я старался перевести разговор в другое русло. Меня мало радовала перспектива выслушивания его откровений, да и предмет его влюбленности мне был хорошо знаком - мы работали с ней уже не первый год вместе.
- С кем? - Балетмейстер заинтересованно приоткрыл один глаз. Он определенно подумал, что у меня тоже было ночное приключение. - А ну-ка колитесь, сэр, кто вам вдохновение нынче ночью поставлял?
- Это самое вдохновение сегодня с утра всей стране подкинули, - отпарировал я и, наконец, стал понимать, что Балетмейстер просто ни о чем не знает. Конечно! Он же проснулся за 15 минут до репетиции. В гостинице у него не было телевизора и ему просто неоткуда было узнать о происходящем.

Следующие пять минут я потратил на короткую политинформацию. Балетмейстер выслушал ее весьма равнодушно, а затем, как бы подытожив услышанное, сделал мощнейшее резюме:
- Как я счастлив, что родился и живу в Ленинграде! Вечно в этой вашей Москве все не слава Богу! - он начал свой типичный монолог ленинградца, - Как хорошо, что они в 17 -м убрали Правительство от нас. Еще бы Аврору на Москва-Реку перенесли, и совсем можно было бы про Москву забыть. Какими только глупостями здесь народ не занимается. ГКЧП! Их бы ко мне на танцкласс, я бы за полчаса из них всю эту дурь выбил.

Мой рассказ всерьез Балетмейстер не воспринял и уже потерял к нему всякий интерес. Громко хлопнув ладоши, он выплеснул себя из кресла и заорал:
- А ну, козлики мои дорогие, попрошу всех на сцену!

Репетиция была недолгой - не более двух часов. Так было запланировано. В час дня все высыпали во двор и, попрощавшись, разбежались кто куда. Я предложил Режиссеру подвезти его до гостиницы, но он отказался, сославшись на встречу с коллегой, который должен был за ним заехать. Балетмейстер с новой «зазнобой» испарились в полуденном августовском зное, а я решил поехать в офис - там меня ждала куча дел.

Сев в машину, я вырулил на Мосфильмовскую улицу и поехал по набережной в сторону Красной Пресни. На дороге было удивительно мало машин для середины дня. Без всяких проблем я пролетел Смоленскую набережную, у гостиницы «Украина» сделал разворот и въехал на мост. Мне оставалось пересечь его и у здания бывшего СЭВа повернуть налево к Пресне, на Трехгорный Вал, где и находился мой офис.

Въехав на мост, я увидел начинающуюся впереди «пробку», но было уже поздно для разворота назад, и я двигался вперед, надеясь на то, что это был затор, возникший от интенсивного движения. Я был уже примерно на середине моста, когда движение остановилось вовсе... Все начали сигналить, не понимая в чем дело. Удивительно было то, что на встречной полосе не было ни одной машины. Это была очень странная стопроцентно односторонняя пробка. Все водители стали выходить из машин: поглядеть на причину такого затора. Я тоже вышел из машины и увидел, как все, побросав свои автомобили, идут вниз к Калининскому проспекту.

Пройдя метров пятьдесят, я увидел причину нашей остановки. Съезд с моста на Калининский был перегорожен двумя троллейбусами стоящими поперек дороги. Навстречу нам бежал какой-то вихрастый юноша. Он размахивал руками, жестами показывая нам уезжать назад. Юноша был сильно возбужден, похоже, алкоголем, и что-то выкрикивал. Из того, что он кричал, разобрать можно было только одно слово:
- Танки! Танки! Танки!!!

Вид у парня был карикатурный. Выпроставшаяся из брюк рубашка развевалась на ветру, под ней были видны полуспущенные брюки, оголившие живот и давшие свободу ярким семейным трусам в петухах. Мы все стояли, не зная как оценить происходящее: испугаться, смеяться, а, может, убегать...

Многие поспешили к своим машинам, и я был один из спешивших. Было ясно, что здесь нам не проехать, а через 10 минут и в обратном направлении начнется столпотворение. В числе первых сообразивших я сделал крутой разворот и по встречной полосе поехал назад, но уже метров через десять остановился... С другой стороны моста нас заперли танки. Они подошли по Кутузовскому проспекту и закрыли собой все пространство моста.
Мы оказались в ловушке...

Ситуация была страшноватая...
Двери захлопнулись, танки настоящие, память о том, что «эти» могут делать с людьми, все еще живет в недрах сознания, а такого видеть еще не приходилось. Никакого волнения за собственный автомобиль не было - это я точно помню. Были мысли о том, что вода в Москва-реке грязная, о том, что с моста прыгать до сих пор еще не пробовал (но мысленно был уже готов), и о том, что я недооценил этих ребят ГКЧПистов. Все стояли, остолбеневшие от вида танков на Кутузовском, от закрытых люков на этих танках, сизого дыма, стелившегося по земле, от этого ревущего безмолвия надвигающейся на нас безмозглой и неведомой силы...
Помню, как сам себе сказал:
- Не паникуй! Пока еще никто стрелять в нас не начал.

Никто не двигался, все стояли в ожидании развития событий. Танки заехали на мост и продвинулись чуть вглубь, уплотняя колонну машин. Потом все они как-то разом заглушили двигатели и на нас пала тишина... Люки не открывались, и вдруг, сквозь рассеивающийся дым я увидел, как неизвестно откуда взявшаяся толпа журналистов с камерами кинулась снимать колонну танков. Обилие иностранных журналистов давало некоторую надежду на то, что тут, прилюдно, расстреливать нас не станут. Да и вообще: за что по нам-то стрелять? Стало понятно, что танки вовсе не за нами пришли, а, похоже, им надо к Белому Дому прорваться. Эта мысль цепочкой потянула за собой другой, в сущности, утренний вывод: всю эту заваруху организовали идиоты, кретины, даже не способные понять, что движение на мосту надо было перекрыть заранее!!! Ведь сейчас, для того, чтобы переехать через мост, этим орлам надо будет сотни три машин в муку перемолотить. Нет, конечно, для них это не составляло проблемы, но не на виду же у доброй сотни наших и иностранных журналистов.

И вообще, все было очень странно. В истории СССР было немало случаев, когда подавляли демонстрации, мятежи, забастовки, но это всегда делалось с участием милиции. Милиция разгоняла журналистов, ибо они были единственным проводником информации во внешний мир. Сейчас же все было совершенно по-другому: были путчисты и журналисты, были мы - зрители и случайные участники этого события, но совершенно не было вокруг милиции...

Минут двадцать картина не менялась: танки стояли закрытые, мы ходили вокруг них, журналисты без устали фотографировали и... ничего не происходило. Танкисты, похоже, переговаривались по рации друг с другом, пытаясь понять, для чего их сюда пригнали. Затем, открылся один люк, другой, появились головы танкистов, к ним ринулись журналисты, но на лицах вылезших было только недоумение и даже испуг. Солдаты пока отказывались отвечать на вопросы. Скорее, даже не отказывались, а просто не знали что отвечать. Затем, из одного из танков вылез молодой офицер и стал говорить нечто дежурное про  «наведение конституционного порядка» и уверять всех, что у них нет приказа двигаться дальше начала моста. Танкисты стали вылезать один за другим из машин. Люди подходили к ним, спрашивали, что будет дальше, но эти пацаны-солдатики знали не больше нашего. Мы все, как это ни странно, успокоились, и наступило некоторое взаимопонимание: у танкистов работа такая - стоять здесь, а мы должны ждать, пока им отдадут другой приказ. Каким он будет, не знает никто - ни они, ни мы, но изменить что-либо пока невозможно.

Еще минут через десять к нам подбежала группа людей во главе с тем самым парнем в цветных трусах. Люди эти были возбуждены не на шутку, и сразу же начали орать на танкистов: «Не давите людей! Здесь же могут быть ваши матери и жены!» Это выглядело смешно и жалко, но пафос этой группы сразу же передался некоторым из стоящих на мосту, и буквально на глазах, за счет примкнувших зевак, группа митингующих увеличилась вдвое. Все это происходило на наших глазах: танкистов явно пытались спровоцировать на ответные действия, их начали оскорблять и проклинать, называя «душителями свободы», «фашистами», «подонками и убийцами».

Несчастные мальчишки-танкисты смотрели на этих горлопанов недоуменно и с опаской. Кто-то из них инстинктивно схватился за автомат, к нему тут же кинулись люди с явным желанием отобрать оружие. Солдат исчез в недрах танка, задраив люк. Ситуация накалялась с каждой минутой. Присутствие журналистов, ждущих жареного, только раззадоривало пришедших и примкнувших к ним. К счастью, на мост наконец-то заехало несколько милицейских машин. Из них вышли люди в форме офицеров милиции и двух военных полковников. Эта группа попросила всех отойти на несколько метров и толпа подчинилась. Молоденький офицер-танкист подбежал к приехавшим и начал возбужденно разговаривать с ними. Результатом их разговора стало выступление одного из приехавших полковников. Он громко уверил всех, что танки никуда двигаться не собираются, они здесь только для наведения уличного порядка и не надо на них нападать.

Пришедшие «защитники женщин и детей» как-то сникли. Они пришли сюда митинговать и драться, но никто не давал им повода делать это. Часть людей, оказавшихся на мосту случайно, стала подходить к танкистам, благодарить их за невмешательство и началось эдакое стихийное братание. Все плавно перетекало в русло спокойных человеческих отношений, когда все понимали, что у солдат - служба, им сюда приехать приказали, но, похоже, ничего более они пока делать не будут.

Следующие пару часов на мосту ничего не происходило. Танкисты сидели на гусеницах своих машин, мы разговаривали друг с другом, придумывая различные варианты развития событий. Прибывшие наряды милиции ходили по мосту, определенно не имея конкретного приказа и не понимая позиции, которую им надо было занять.

Рядом со мной стоял рыжий вихрастый детина в форме сержанта милиции, явный лимитчик, недавно поступивший на работу. На лице у него было написано полное непонимание ситуации, и это, похоже, доставляло ему крайнее неудобство. К нему подходили изнывающие от безделья журналисты, пытаясь выведать хоть что-то. Сержант, при виде микрофонов, сунутых ему под нос, входил в ступор, глаза его стекленели, и он не мог произнести ни слова. Приблизительно то же самое происходило и с другими милиционерами. Никто из них не смел открыть рта. Все ждали дальнейших указаний.

На противоположном Белому Дому береге, в гостинице «Украина» целый этаж был снят телекомпанией CNN. Они деловито расставляли свои камеры в окнах и терпеливо транслировали все происходящее на весь мир. Пока ничего не происходило, но возле Белого Дома уже толпился народ, были слышны звуки начавшегося там митинга, но пока все было относительно спокойно...

На другой стороне моста, возле троллейбусов стояли те самые рвущиеся в бой защитники перестройки. Теперь уже всем было отчетливо видно, что трезвых среди них практически нет, и им срочно нужно дать выход скопившейся энергии. Наконец, вся эта толпа двинулась по набережной и стала спускаться вниз к реке. Все мы на мосту прильнули к перилам, стараясь увидеть и понять, куда ринулись все эти люди. Под мостом находился таксопарк. Толпа обступила вход и начала переговоры с кем-то из охраны. Не прошло и пяти минут, как пришедшие стали буквально разносить в щепки этот таксопарк. Озверевшие манифестанты зачем-то вырывали огромные оцинкованные вентиляционные трубы и тащили их к Белому Дому, через полчаса от таксопарка остались руины, а все побежали дальше. Поднявшись на набережную, эти люди начали кричать нам, что в 5 часов назначен захват Белого Дома. Как им это удалось узнать - ума не приложу. На основе этой информации ими было принято решение подогнать еще пару троллейбусов. В течение следующего получаса, они, толкая перед собой, подогнали еще два брошенных троллейбуса и стали возводить уже серьезные баррикады. Толпа обрастала все новыми демонстрантами. Все они были невероятно агрессивны и многие из них - изрядно пьяны...

Наблюдая за действиями толпы возле Белого Дома, мы не заметили, как со стороны Кутузовского проспекта к нам подошло еще штук двадцать танков, и весь мост опять утонул в облаках гари, извергаемых из недр этих железных гробов. Теперь уже было ясно, что события начинают разворачиваться серьезные, и стало совсем не по себе: находиться между разъяренной толпой и танковой колонной - удовольствие ниже среднего...

3. Вечер.

Все на мосту остановились в ожидании развития событий. Разговаривать было невозможно - рев танков заглушал любые другие звуки, и все вокруг стало выглядеть как в немом кино. Со стороны СЭВа на мост вошли с полсотни милиционеров, а со стороны Кутузовского - дополнительные танки. Поначалу, нам показалось, что сейчас начнется наступление этих двух сил.
Кто-то, слушавший радио, заорал: «Милиция - наша!» и этим еще больше обескуражил стоящих рядом людей. Для многих тут слово «Наша» имело полярные значения. Милиция шла к нам как-то медленно, словно нехотя. Скорее всего, это было продиктовано их непониманием ситуации: они ожидали противостояния с военными. Я думаю, что именно милиции и военным было труднее всего: они должны были принять решение, которое в любом случае было нелегким и непопулярным. Выполнить свой долг и подчиниться приказам или пойти защищать законного президента, свергнутого не менее законным правительством с действующим вице-президентом. Это сейчас все смотрится более понятно и просто, а тогда определиться многим было совсем нелегко, и противостояние сил было во многом туманным.

Милиционеры прошли сквозь нас, совершенно не разговаривая и не отвечая на вопросы. Они подошли к танкистам, о чем-то поговорили минут десять, и вернулись назад к Белому Дому, прихватив с собой тех сотрудников милиции, которые были здесь с нами уже некоторое время. Через 5 минут мы остались на мосту одни: милиция покинула нас, а все военные залезли в танки и закрыли люки. Женщина, стоящая неподалеку от меня истошно завопила:
- Они нас сейчас давить будут!!!
Никто эту женщину особо не поддержал, но и смеха ее вопль не вызвал...

Единственными, кто отреагировал на крик этой женщины, были многочисленные корреспонденты, уже заскучавшие с нами на мосту в последние пару часов. Для них это был сигнал к действиям. Корреспонденты стали залезать на перила и приготовились снимать развитие событий. Меня удивила их готовность снимать любую возможную кровь. Неужели желание получить интересный (с их точки зрения) материал пересиливает все остальные чувства? Никто из них не стал даже участвовать в разговорах и обсуждении ситуации. Все они моментально покинули нас и ринулись занимать наилучшие точки для съемки, вывешивать пропуска с надписью "PRESS" на видные места своей одежды, менять батареи на камерах, вставлять новые кассеты и выискивать наиболее выгодные съемочные точки. Было видно их возбуждение от предстоящих съемок. Я понимаю их профессиональный азарт и потребность в получении горячего материала. Меня слегка удивило их практически полное безразличие к нам, стоящим вокруг них. Их поведение и реакция были сродни тому, что испытывает молодой аспирант, расчленяющий лягушку на части: интересен процесс, еще более интригует результат эксперимента, но нет никакого сострадания и сочувствия к самой лягушке. Журналистам было совершенно все равно - что будет с нами. Их в этот момент интересовало, КАК это будет. Наверное, это и правильно - репортер должен быть беспристрастным и объективным. Наверное, подобно врачу, репортер не может сострадать каждому больному - никаких сил душевных не хватит. Но нам от этого легче не стало: быть по другую сторону объектива для нас, возможно, означало смерть или увечья, и в тот момент видеть всю эту деловую возню журналистов было не очень приятно.

Танки разом, определенно, по радиокоманде, завели двигатели, мост вмиг снова покрылся проклятым зловонным дымом, а мы все интуитивно отпрянули от конца моста - подальше от этих монстров. Затем, крайний правый танк продвинулся вперед к середине моста, сдвинулся влево и сдал назад, освобождая проход шириной в одну полосу движения. Так они и стояли еще минут десять, затем, опять подчиняясь чьей-то команде, синхронно заглушили двигатели.

На противоположной стороне моста, у Белого Дома разгорался митинг. Умолкнувший рев танков высвободил всю звуковую палитру происходящего на другом берегу, нам стали отчетливо слышны скандирования толпы, хотя речи ораторов доносились до нас неразборчиво. На противоположной стороне моста перегороженной троллейбусами выстроились милиционеры. Они блокировали собой любое возможное движение в обе стороны. Наша участь пока была неясной...

Затем, из головного танка вылез все тот же молодой лейтенант и обратился к нам:
- У меня есть приказ - за 20 минут очистить мост от любых посторонних. Советую вам немедленно покинуть территорию! - и он рукой указал нам на проем, который только что освободил крайний танк.

Все мы побежали к своим автомобилям и удивительно спокойно и без всякой паники стали покидать мост. После съезда с моста на Кутузовский проспект, нас гнали вперед стоявшие там военные регулировщики. Был 7-й час вечера, и мне уже не было смысла ехать в офис. Я решил добираться домой, но для этого мне необходимо было повернуть назад и пересечь реку, а нас сейчас гнали точно в обратном направлении. Проехав Кунцево, я все так же не мог никуда свернуть: вокруг стояли военные патрули и гнали нас все дальше и дальше. Не помню уже сейчас мой маршрут... Помню только, что где-то в Крылатском я смог соскочить с основной трассы и, через Гребной Канал, стал пробиваться в Останкино. Помню, что еще несколько раз меня «заворачивали», а я искал лазейки и все- таки смог добраться домой около половины первого ночи...

Дома все, на что у меня хватило сил - это схватить кусок чего-то съестного из холодильника и прослушать автоответчик. Там были 3 сообщения от Сереги с пояснениями точного названия нужной ему модели синтезатора, одно сообщение от жены, подтвердившей их завтрашний прилет, и коротенькое сообщение от секретарши, в котором она спрашивала - надо ли ей завтра приходить в офис...