Аргентина... Страна, в которой я провел десять дней и вернулся за 3 дня до начала августовского путча 1991 года. Друзья тогда подкалывали меня, спрашивая: как же это интуиция так меня подвела? Останься я тогда в Аргентине еще на неделю - и мог бы стать гражданином этой удивительной страны, где вполне европейская жизнь Буэнос-Айреса разительно контрастирует с нищетой остального государства, и где ты можешь жить, как король, но только если имеешь твердый заработок в долларах. Тогда мне это казалось смешным - жить в Аргентине. С годами, взрослея и мудрея, я иногда задумываюсь о том, что не отказался бы пожить в Буэнос-Айресе, городе, который пленил меня спокойствием и величественностью, парками и архитектурой, а главное - необычайно веселыми и гостеприимными людьми, с которыми меня там свела судьба.
В Буэнос-Айресе очень мало от Латинской Америки, здесь все дышит Испанией и ушедшим Британским колониальным духом. Город живет беспечной и расслабленной жизнью. Тысячи людей сидят в маленьких открытых кафе, о чем-то неспешно говорят и пьют кофе. Ежедневный кофе сменяется воскресным футболом, который коллективно смотрят по телевизору в тех же самых кофейнях. В этом городе время идет само по себе, отдельно от всего остального мира. Любые попытки хоть как-то обуздать время, направить его в деловое русло проваливаются с треском. Здесь всё - вне времени, даже бизнес.
В Аргентину я приехал на пробы мюзикла, который написал по заказу местного продюсера. Он был членом движения последователей аргентинского философа Сило. Движение обуяла жажда пропагандировать учение своего лидера, и они заказали мюзикл, который мы с другом Женей Федоровым написали, используя философские идеи мастера Сило. Сама философия была, прямо скажем, двухкопеечной - эклектическая смесь Библии, сказок про Пиноккио и Морального Кодекса строителя коммунизма. Аргентинцы - сибариты, и даже философские теории у них своеобразны – философам не хватает ни времени, ни желания глубоко исследовать и умозаключать. Как здесь родился Борхес – загадка почище чудища из Лохнесского озера. В Аргентине всех интересуют, в основном футбол, и знаменитое, неподражаемое танго. Радиостанции типа Tango-FM крутят всевозможные танго 24 часа в сутки без комментариев и перерывов на рекламу.
После более глубокого знакомства с философией Мастера Сило я понял, что она не только своеобразна, но еще и по-аргентински лентяйско-развлекательна. В ней нет сложных теоретических умозаключений или созерцательных поисков истин. Философия Сило – в общении, непротивлении, ненасилии и обязательных массовых сборах-встречах, подобных нашим слетам ветеранов спортивного клуба «Динамо». Члены движения Сило собираются дважды в месяц в каком-нибудь большом зале с длинными, соединенными в бесконечную ленту столами. Каждый приносит с собой еды и вина - кто сколько может. Все приходят на собрание с детьми и родственниками и говорят о чем угодно, кроме предмета сбора - философии. Я был на одном таком собрании и так и не понял - чем оно отличается от обыкновенного пикника, однако друзья каждые 5 минут спрашивали: "Ну, как? Тебе нравится наше движение?". Честно говоря, мне всегда нравились пикники, и это явилось основополагающим фактором в моем трепетном отношении к синьору Сило и его учению.
Аргентинцы любят ходить друг к другу в гости, и меня с первого дня начали таскать по всевозможным частным салонам. Собиралась в них, в основном, местная элита, очень хорошо разбирающаяся в музыке, балете, живописи и других видах интеллектуально-культурной деятельности. Меня просто потрясало, что, стоило по радио или ТВ зазвучать какой-нибудь оперной арии, все вокруг меня тут же начинали ее петь, причем со знанием деталей и полного текста на языке оригинала. Русская классика местной богеме была хорошо известна и любима. Я чувствовал себя австралийским аборигеном, когда мои аргентинские друзья начинали говорить о Чайковском или Мусоргском. Они так глубоко разбирались в предмете обсуждения, что мне ничего не оставалось, кроме как, надув щеки, глубокомысленно качать головой и поддакивать.
Из современной жизни России они знали два ключевых слова: Горбачев и Никита Михалков. Не было ни одного человека, кто бы, узнав, что я из Москвы, не спросил меня - знаком ли я лично с Никитой Михалковым. Они начинали цокать языком и с придыханием произносить: "Очи черные»! О! «Очи черные»! Как мы любим этот шедевр!" И это не было данью вежливости, как бывает у американцев. Аргентинцы искренне и неподдельно восхищались фильмом.
Уж не знаю, была ли это вежливость или свежая звуковая неожиданность для аргентинского уха, но музыка моя им понравилась. Основным условием заказа мюзикла было – написание и исполнение его на русском языке. Это как бы символизировало интернациональность идей Сило. Мы с Женей, написав основную канву спектакля, пригласили Кирилла Крастошевского написать тексты песен, что он и сделал, как всегда, блестяще. Песни, в целом, получились совсем даже неплохими. Особенно когда их пела главная героиня – мистическая Мария. По сценарию ей даже удалось дважды побывать в потустороннем мире. Главную роль исполняла моя жена, и она должна была лететь с Женей и со мной в Аргентину для показа основных песен. Однако в последнюю минуту все сорвалось из-за советской стороны, изрядно подрастратившей отпущенные на спектакль деньги на свои незатейливые нужды. В результате сильно ужатого финансирования поездки, в путь отправился я один, с полным незнанием испанского языка, но с англо-русским разговорником для учащихся ПТУ. Разговорник я искренне и старательно пытался выучить наизусть за 26 часов полета из Москвы в Буэнос-Айрес.
В Буэнос-Айрес я прилетел один, но зато с полной фонограммой музыки. Мне предстояло сделать несколько презентаций мюзикла с рассказом об общей атмосфере и основной идее спектакля. Вместе с рассказом надо было дать музыкальные иллюстрации увертюры, балетных сцен и некоторых песен. Песни должна была петь вживую моя лучшая половина, но ей пришлось сидеть в жаркой Москве и ждать меня, выглядывая в окошко нашей квартиры в Марьиной Роще.
На первой же презентации в Буэнос-Айресе возник вопрос: «А как нам послушать песни?». Разумеется, устроители попросили меня спеть под существующую фонограмму хотя бы одну из песен. Должен сознаться - певец из меня препоганый, даже в пьяной компании я бы не посоветовал кому-либо слушать меня, но тут мне пришлось подчиниться. Под записанный на пленке аккомпанемент, зажав микрофон в потную ладошку, как октябренок, поставленный на табуретку спеть гостям, я, закрыв глаза от стыда, спел арию одинокого автомеханика. Пел я, естественно, по-русски, естественно – ужасно, и, естественно, без всякого задора. Публика, скорее всего из вежливости, приняла меня с восторгом и попросила спеть еще пару песен, что я, превозмогая отвращение к самому себе, и сделал. Совсем незаметно я пропел все арии мюзикла…
На следующей день, во время презентации, все повторилось в точности до деталей. Дальше – больше... С каждой новой презентацией я все более входил во вкус и начал чувствовать себя довольно серьезной вокальной величиной. Я уже почти перестал стесняться и стал петь «с выражением», изображая все в лицах, с придыханием, трагически закатывая глаза к небу и заламывая руки. Безнаказанность всегда трудно остановить. Такие концерты я давал почти ежевечерне в течение двух недель пребывания в Аргентине, стеснительность ушла в тень, а вместо нее вперед вышло самодовольное нахальство бывалого солиста заводской самодеятельности.
Так долго продолжаться не могло, и за свою наглость я был жестоко наказан.
В предпоследний день устроители моего аргентинского тура организовали нечто типа прощального банкета. Меня усадили во главе стола, как заводского ветерана во время проводов на пенсию. Для полноты картины не хватало только портрета юбиляра, написанного маслом местным членом отделения Союза художников и оправленного в овальную гипсово-позолоченную раму. Такие портреты обычно подвешиваются на заднике сцены над президиумом.
После первой здравицы хозяева сделали мне «сюрприз». Оказывается, они записали одно из моих выступлений полностью, вместе с моим шарлатанским пением, и сегодня решили крутить эту запись весь вечер. Это должно было звучать очень ностальгически–символично, приблизительно как песня про Олимпийского Мишку.
При первых же звуках собственного вокализа мне стало так плохо, что я не выдержал и сел. Я ожидал всего, что угодно, но услышанное превзошло все мои самые худшие предчувствия. Сиротские завывания ненавистного собственного голоса, вызывая жуткую резь в желудке, сильно подкосили меня. Хозяева же, приняв это за акт растроганности и благодарности, поддержали меня сообщением о том, что сегодня петь не придется – весь вечер будет звучать запись моего позавчерашнего выступления.
Большего унижения мне в жизни испытывать не приходилось. Весь вечер тосты хозяев перемежались с моими воплями, доносящимися из дико орущего магнитофона. От этого «пения» у меня все время сводило желудок, уже через полчаса «наслаждения» собственной записью остро хотелось выйти в туалет и там тихо повеситься на галстуке...
В середине вечера, когда закончилась ненавистная пленка, хозяева попытались проявить особое уважение к гостю – прокрутить ее еще раз, на «бис». Я сорвался с места и со слезами боли и ужаса начал уверять хозяев, что в последний день мне хочется насладиться полюбившимися мне за эти дни звуками настоящего аргентинского танго. Национальная гордость победила гостеприимность, и устроители поставили мне на радость пленку со столь желаемыми в эту минуту танго.
Неоднократные попытки включения ленты с моими воплями в остаток вечера я пресекал жестко и своевременно.
Ночь после этого банкета я спал очень плохо. Несколько раз я просыпался в холодном поту от одного и того же сна: по всей Москве продавали компакт-диски с той жуткой записью моей презентации, и люди, купив диски, зачем-то привозили их на Красную Площадь. Здесь, прямо у входа в Спасскую башню, часовые, побросав винтовки, под громоподобные вопли моих песен кружились в огненном аргентинском танго с продавщицами, выскочившими из ГУМа. Возле мавзолея стоял длинный стол, за которым сидел взъерошенный Никита Михалков. Он без устали ставил свой автограф на мои диски и раздавал их озверевшей толпе моих фанаток. Никита Сергеич, в страхе за свою жизнь, со слезами на глазах умолял меня привезти еще дисков для раздачи. На столе у Михалкова оставалось всего несколько дисков, и я понимал, что последствия могут быть самые трагические.
На следующий день, проснувшись рано утром, когда все в доме еще спали, я совершил по-настоящему подлый, можно даже сказать - криминальный поступок. Воспользовавшись тем, что мой друг Хорхе еще спал, я залез в его домашний офис, скрепкой для бумаг открыл портфель-дипломат и выкрал проклятую кассету с моими завываниями. Вместо нее я положил ту, что привез с собой – с полной фонограммой мюзикла, но без столь ненавистного мне собственного «пения».
