Совершенно не нравился мне он при жизни...

Мешали факторы, которые тогда были существенными для меня лично.

Раздражала его ненастроенная гитара, надрывное, слегка фальшивое (в интонационном, музыкальном смысле) пение, песенки, типа: “А на кладбище все спокойненько...” и “Смотри, какие попугайчики”.

В театре на Таганке, при всем вселенском ажиотаже, его Гамлет мне тоже не нравился. Позднее понял, что это, скорее любимовская режиссура была мне чужда.

В конце семидесятых познакомился с людьми, которые были очень близки и с Высоцким и с Мариной. То, что они рассказывали – удивляло и не добавляло положительных эмоций.

Потом случилась его смерть. Она произошла в одно лето со смертью кого-то из наших великих артистов, кажется, Копеляна, если мне память не изменяет. И того, и другого хоронили всенародно и широко освещаемо в прессе, но Высоцкому досталось значительно больше народной любви. Я тогда был обижен за другого умершего.

Смерть Высоцкого вызвала волну массовых изданий книг с его стихами. Помню, кто-то подарил мне одну на день рождения. Я сразу читать не стал из чувства противоречия и засунул книжку куда-то на второй ряд в книжном шкафу. Тогда каждый таксист лепил фотографии Высоцкого себе на стекло, и мне казалось, что держать его томик на виду на книжной полке - просто кич.

Через пару лет, в 1982 году, случилось мне быть на гастролях в Хабаровском крае, в  Николаевске-на-Амуре. Директор местного клуба, ленинградец, исключительно разносторонне образованный человек, соскучившись по общению, как-то сразу захватил нас в гостеприимные объятья. Возил  по зимнему лесу, показывал местные красоты, удивлял тысячами фактов из жизни и истории края. Почему-то я ему приглянулся особенно, и он пригласил меня к себе домой. Они с женой потчевали меня какими-то невероятно вкусными пельменями и чаем с добавками лесных ягод. Мы просидели с ним две ночи напролет, говоря обо всем на свете. Он говорил о своей пылкой любви к Высоцкому. Я тактично молчал, внутренне не соглашаясь, но и не желая противоречить.

Он знал все песни Высоцкого наизусть, и все время порывался их петь, аккомпанируя себе на ужасно расстроенной гитаре, зачем-то хрипя, и чудовищно фальшивя. Я сидел, подавляя рвотные позывы и совершенно не вникал в смысл песен - исполнение перечеркивало любые мои попытки сосредоточиться на услышанном. Все это было как-то очень нелепо: невероятно милый и интересный собеседник всю ночь чередовался с артистом самодеятельности самого зачаточного уровня. Встреча эта мне запомнилась и надолго осталась в памяти именно благодаря ее эклектичности. Это было обаяние и раздражение в одном флаконе. Терпкая смесь духов “Шанель” и уксусной эссенции...

Расставаясь, директор клуба посетовал на то, что в их глубинке найти книгу стихов Высоцкого - абсолютно нереальная задача. Я с готовностью пообещал ему прислать книжку, имея в виду отдать свой экземпляр - мне-то он был без надобности.

Добравшись домой, я, как всегда, завертелся в круговороте ежедневных дел и забыл о своем обещании. Через неделю, совершенно неожиданно я получил посылку с рыбой от того человека из Николаевска. Я почувствовал жгучий стыд от своего разгильдяйства, ведь обещание послать в Николаевск книгу Высоцкого я забыл выполнить. На следующий день рано утром я уезжал на короткие двухдневные гастроли в Ярославль и взял с собой книжку Высоцкого. Не для чтения, а в надежде отправить ее там из местного почтового отделения.

В первый день вернулся в гостиницу после концерта уже после полуночи. Как и все артисты после вечерних спектаклей или концертов, я никак не мог уснуть: еще долго не отпускало возбуждение сцены. Лежал в кровати, смотрел в потолок и никак не мог “упасть в объятья Морфея”, ворочался в кровати почти до рассвета. Поняв, что уснуть не удается, включил свет и решил почитать что-нибудь. Вставать и идти до чемодана, в котором  всегда возил с собой полсотни книг для чтения на гастролях, было лень. Протянул руку к тумбочке, а там лежал тот самый томик Высоцкого. Я начал читать его нехотя, отстраненно, как читаешь учебник по незнакомому тебе предмету, и, совсем незаметно для себя, прочел первые полсотни страниц...

Я так и не заснул в ту ночь, а книжку дочитал до конца. Перевернув последнюю страницу, бережно положил книгу обратно на тумбочку, а сам все еще продолжал осмысливать прочитанное. Я вдруг осознал, что только что познакомился с одним из лучших русских поэтов второй половины ХХ столетия. В тот день я отослал эту книгу, но посылал я ее уже не для того, чтобы избавиться от ненужного мне хлама, а как дорогую мне вещь, поделиться которой очень хотелось с близким или интересным человеком.

С того дня я стал по-другому смотреть на Высоцкого. Нет, я не полюбил его песни. Мне все также мучительно слышать его пение, оно меня не трогает и, чаще всего, раздражает. Я научился, слушая песни Высоцкого, абстрагироваться от вокала и слушать поэзию, заложенную в произведении.

Я все так же не в восторге от его актерской игры - перебирал он сильно, все у него было на порванных струнах, на разрыв аорты, все - как последний раз в жизни. Это интересно, но не целый спектакль или фильм. Я, конечно, понимаю, что субъективен, излишне придирчив и вообще: я - никто, чтобы так говорить о человеке потрясающем и держащем в кулаке умы уже как минимум двух поколений. Я только говорю о своих ощущениях, которые не могу ни изменить, ни отбросить.

Я думаю, что его поэзия перекрывает все, и мне лично вполне достаточно его стихов, а все остальное - это способ донесения его поэзии до аудитории. Вполне допускаю и принимаю то, что кому-то нужно услышать его пение, чтобы проникнуться глубиной поэтического дара Высоцкого. Кому-то нужно увидеть Высоцкого-Гамлета, чтобы начать “слышать” его стихи о войне, но мне ничего, кроме стихов, написанных на бумаге, не нужно. Поэзия Высоцкого самодостаточна, глубока, философична и проникновенна.

Именно это и дорого мне в его творчестве.