Это зреет во мне последние три-четыре года. Я пытаюсь не думать об этом или, если и думать, то без оттенка грусти или горечи. Иногда я  пытаюсь думать, что этого нет. Мне хочется верить в то, что все это я придумал, что мои мысли, как легкое дуновение ветерка в пустыне – временны и нереальны, но это не так…

Наверное, мне надо было это высказать, сделать видимым то, что живет внутри, осознать это и смириться. Я должен был сказать это самому себе: я и моя семья потеряли Россию, а Россия потеряла нас. Мы расстались навсегда, оставшись добрыми друзьями. Нас пока еще интересуют дела и события на «том берегу», но уже никогда нам не придется жить вместе.

Это не связано только с моей эмиграцией или личным отношением к России. Все это – итог многих событий и решений меня самого, членов моей семьи, смертей близких и рождения новых членов семьи. Один за другим, из разных городов, мы ушли из России, никому особо не нужные там, прижились в других странах, вполне обустроились и состоялись, вросли корнями в новую землю. Мы окончательно «выписались» из России, как места проживания и перестали думать об этом с оттенком горечи или сожаления.

Мое некогда немалое семейство сократилось до нескольких разрозненных семей, расселенных по всему миру, вяло поддерживающих друг с другом формальные отношения, созванивающихся по праздникам и дням рождения. Мы уже слабо помним лица друг друга, наши дети практически друг друга не знают, а внуки уже даже и не смогут общаться между собой, т.к. говорят на разных языках. Нас, старшее поколение, с Россией связывают воспоминания, русский язык и могилы близких. Наших детей и внуков уже не связывает ничто. Они не знают страны, в которой родились, говорят по-русски только из уважения к нам, им непонятны слова «ностальгия», «Родина», «эмиграция», «русская культура». Поддавшись нашим уговорам, дети могут посмотреть фильм на русском языке, но уже практически не берут в руки русских книг. Для наших детей это сродни интересу к стране, в которой они побывали туристом. Они уже и едут-то в Россию в качестве туристов, а потом, вернувшись, рассказывают об увиденном в третьем лице: «они там говорят…», «у них на улицах…», «у них на телевидении…»

Не знаю, хорошо это или плохо, мне уже даже и не интересно давать оценки этому, я только пытаюсь анализировать и сформулировать наш окончательный развод с Россией. Я сейчас нахожусь на ключевом этапе, когда мой род еще помнит землю, с которой уехал, а вот мои внуки уже будут такими же американцами, как и те, с которыми я встречаюсь здесь каждый день. Они с гордостью говорят, что их прадед жил в Киеве, Минске или Петербурге, но при этом сами даже и представления не имеют, как отыскать этот город на карте.

Сейчас, расселившись по всему миру, наши семьи начинают новые роды, которые через пару поколений не будут помнить, как все это было связано, живя в России.

Я никогда и нигде не говорил, что уехал из-за притеснений властей. Мне не знаком статус политического беженца, нет никакой ненависти или обиды на Россию.

У меня всю жизнь было ощущение, что я сел не в тот поезд и, рано или поздно, мне придется сойти на одной из станций и пересесть в тот, на который у меня билет. Прожив добрую половину жизни, я понял, что прожил ее не так, как хотел, не там, где хотел, и вообще жил совсем не по тем правилам. Надо было все исправлять, ибо жить, переламывая себя – не мой стиль. В почти сорокалетнем возрасте, не имея никаких гарантий на будущий успех, я наконец-то оставил свою относительно безбедную жизнь и решил найти и догнать «свой» поезд, в очередной раз начав жизнь практически с нуля.

Я родился и рос в тоталитарном обществе, в семье зэка, отбывшего у «хозяина» 18 лет, но сумевшего не возненавидеть свою страну и никогда не думавшего об отъезде. Я и сам никогда об этом не думал: просто жил и работал, по возможности радовался жизни, собственным победам и достижениям, занимался любимым делом, но всегда понимал, что все вокруг – не мое... Почему-то наивно надеялся, что наступит день, когда все изменится к лучшему, и я совпаду по амплитуде со страной, в которой родился и вырос.

Когда все стало меняться, я начал делать более серьезные проекты и добился многого, такого, о чем и мечтать-то не смел, но мысль об «ошибочном поезде», вне зависимости от моего желания и вопреки здравому смыслу, вышла на первый план. Это было нелогично – всю жизнь ждать лучшего, а, подойдя к переменам, отказаться от этого. Настал такой момент, когда я понял: чего бы я не добился, сколь богат бы не стал, мне это уже не нужно. Мне это уже стало не в радость, я «перегорел», повзрослел и научился не врать себе ни при каких обстоятельствах.

Я понял: Россия – это не моя страна. Она не плохая или хорошая, а просто – не моя…

Уже живя здесь, я повстречался с несколькими людьми, которые чувствовали то же самое. Они не совпали по амплитуде со страной, в которой родились и выросли, и исправили это, как только представилась возможность.

Жена моего друга, француженка Доминик, умнейшая и обаятельнейшая женщина, сказала мне однажды, что при всей ее любви к Франции, она всегда чувствовала, что это не ее страна и уехала оттуда 24-х летней девушкой.

Мой сосед по даче, 72-х летний старик Хэнк, немец по рождению, 17-летним юношей уехал из Западной Германии в 1949 году, когда война вроде бы закончилась и жизнь начала налаживаться. На мой вопрос о причине отъезда он ответил: «Никогда не мыслил себя, живущим в Германии».

Предвижу массу упреков в нелояльности к стране, в которой вырос, в отсутствии патриотизма, в преклонении перед Западом, в ослепленности и бездуховности.

Об этом и спорить не хочу. Скажу только одно: я не ехал в Америку. Я уезжал из России. И в этом - коренное отличие моего отъезда. Я понял, что если не уеду, то потом будет поздно, ибо нельзя же всю жизнь ломать себя и заставлять жить против собственных мыслей и желаний. Рано или поздно, но настает такой момент, когда последняя капля переполняет чашу. Не буду сейчас говорить, что явилось той самой последней каплей, это уже не важно. Не было бы той капли – упала бы другая. К моменту отъезда я уже объездил немало стран и отлично знал, какого уровня трудности и лишения меня ждут. Никаких иллюзий не было. Было только ощущение бессмысленности продолжения той жизни, которой я жил. Было ощущение загнанности, многолетней усталости, бесперспективности найти комфортную среду обитания, страха перед будущим и желание все поменять...

Это удивительное чувство... Я родился и жил с непроходящим чувством тревоги. Сколько себя помню – во мне всегда жила эта тревога, неосознанная, подсознательная, но не отпускающая ни на минуту.  Может, это передалось с генами от отца (я родился, когда он еще сидел в тюрьме), может быть, это был анализ окружающей среды... не знаю. Знаю только, что, начав выезжать за рубеж, я с удивлением стал замечать, как тревога исчезала сразу же после взлета самолета в Шереметьеве, и неуклонно возвращалась по прилету - в момент вхождения в таможенную зону. Что это было? Сейчас я уже не помню, ощущения притупились со временем. Думаю, что тревога исчезала от незнания других стран и людей, и я мог домыслить, облагородить, не портить общую картину окружающей жизни своим негативным опытом. В своей стране я знал все, ничто не позволяло мне расслабиться и почувствовать себя свободным и защищенным.

Я так и не смог привыкнуть ко многим вещам, которые во всем остальном мире диаметрально противоположны по знаку.

Так и не привык к тому, что инженер или учитель – это нищета, а таксист, официант или проститутка – состоятельные люди.

Я никогда не привыкну к тому, что бездарности и ничтожества, кривляющиеся под фонограмму, живут припеваючи, купаясь в роскоши, а солисты всемирно известного симфонического оркестра вынуждены сводить концы с концами, давая уроки музыки детям этих самых бездарностей.

Не мог я понять, почему в моей стране люди, столь понятные мне, любимые и интересные, выходя на улицу и становясь «массой», превращались в раздраженных, агрессивных, необщительных зомби, готовых выплеснуть свою агрессию на первого встречного по любому самому незначительному поводу.

Не мог я понять и принять я то, что приятная, добрая и отзывчивая соседка Люся, становилась злобной грымзой Людмилой Сергеевной в окошке сберкассы. Когда он была самой собой? Дома или в сберкассе?

Почему приятель Славик, вечно рассказывающий анекдоты и хохмивший по любому поводу, на работе становился садистом капитаном Кореневым, лупившим подростков на допросах в райотделе милиции?

Всю жизнь меня раздражала тотальная незащищенность нас, простых людей. Мы всегда знали, что в минуту опасности, самый последний человек, к которому я должен обращаться – это милиционер. В газетах я  читал, что милиция ловит преступников и обезвреживает банды, и вполне верил и радовался этому. Но, в то же время, я понимал, что когда дело касается меня лично, простого человека, не связанного с наркобизнесом и преступностью, то милиция – это то, чего нужно бояться и всегда обходить стороной. С самого раннего детства нам говорили: «Будешь себя плохо вести – придет милиционер и заберет тебя!» Я никогда не мог смириться с тем, что милиция может нести угрозу добропорядочным гражданам. Только начав путешествовать, я убедился, что есть места, где это совсем не так...

Уезжая, я был абсолютно уверен, что пройдет несколько лет после моего отъезда и ностальгия начнет мучить меня, как это случается с подавляющим большинством людей, уехавших из России. Ничего подобного не наблюдается. Я не был в России уже 12 лет и меня совершенно туда не тянет. Даже более того, когда я думаю о том, что мне надо бы съездить в Москву повидать друзей, былое ощущение тревоги «накрывает» меня с непреодолимой силой. Моей душе там будет неспокойно, как это было всю мою сознательную жизнь. Возможно, это какая-то фобия, психическое отклонение, аномалия, присущая только мне лично, но я с этим ничего поделать не могу.

Моя некогда большая и дружная семья сильно сократилась. Умерли мама с папой, умер любимый старший брат. Все остальные покинули страну один за другим. Два брата с семьями и детьми живут в Германии и Австралии. Единственной связующей ниточкой с бывшей жизнью осталась мама жены, ожидающая визы на выезд. После ее отъезда мне уже некому будет ни звонить, ни писать на мою бывшую Родину.

Все мы, пройдя через несколько лет лишений и нечеловеческого труда, уже основательно закрепились на новых местах. Все обрастаем  детьми, внуками, квартирами, домами.  Ежедневные заботы и радости практически вытеснили мысли о прошлой жизни. Мы, старшее поколение, еще пишем и читаем по-русски, все остальные воспринимают русский язык как уважительный жест к родителям, но никакой необходимости в этом не испытывают. Между собой все, начиная с детей, уже по-русски не говорят.

В общем, все с разной степенью успеха интегрировались в жизнь другой страны. Все мы храним в душе что-то от прошлой жизни, и у каждого это нечто свое. Я лично остался приверженцем русской литературы. Не испытывая никаких трудностей в чтении английской литературы, я ее совершенно не читаю. Я прекрасно понимаю смысл написанного, но не чувствую вкуса к тексту. Я не могу наслаждаться тем, что написано по-английски. Все время ловлю себя на мысли, что читаю любой английский роман как инструкцию к стиральной машинке, точно понимая смысл написанного, но, совершенно не придавая значения тому, что стоит за словами. Это уже неискоренимо. Я смотрю кино, слушаю радио, читаю газеты только по-английски. Когда же доходит черед до чтения, то английская литература уступает место русской, даже не пытаясь сопротивляться.

Недавно перебирал старые фотографии. Некоторым их них не менее 100 лет. Читал наивные и милые подписи, типа: «На долгую и добрую память…», «В память о моем отдыхе в санатории Ессентуки» и т.д. Неожиданно поймал себя на мысли, что если эти фотографии сохранятся и перейдут к моим внукам, то они ведь и не смогут прочесть эти подписи. Если есть какой-то шанс, что мои внуки будут понимать устный русский язык, то письменного русского уж точно знать не будут. Что характерно, вопреки общепринятому воздействию на детей в эмигрантских кругах, я не буду настаивать на том, чтобы дети учили русский язык. Если сами захотят – буду помогать всем, что смогу, но заставлять не стану. Это хорошо - знать язык своих предков, но насильно мил не будешь, и даже пробовать не стоит. Меньше всего мне хочется вызывать у них неприязнь к моему языку и делать это обязательной программой.

Наверное, это верная поговорка: «Уходя – уходи». Я никогда не видел большой проблемы в том, что уехал. Каждый человек волен жить там, где ему удобнее, милее, понятнее, комфортнее (каждый из нас может подставить еще сотню причин по вкусу). Смена страны в принципе очень похожа на смену квартиры. Если не начинать стонать о «покидании родных пенатов», а включить холодный расчет без всяких эмоций, то смена квартиры, города, страны происходят по одному и тому поводу – поиск более комфортных условий существования. Мне поначалу казалось, что, переехав в другую страну, я всегда смогу вернуться домой, купить себе квартиру в Москве и продолжать жить, как и жил до этого. Сейчас я понимаю, что это не так. Я безвозвратно изменился, стал другим человеком, растерял друзей и связи, перестал чувствовать «вкус» той жизни и окончательно «переехал». Мне больше не стоит отождествлять себя с Россией: нет ни связей, ни родственников, ни бизнес интересов. Есть несколько человек, с которыми я работаю, но их знания универсальны и пребывание в России временное, ибо их несомненный талант там невостребован.

… После недели работы над данным текстом подумал, что, наверное, название его не совсем верное. Реквием – это панихида, а я никого хоронить не собираюсь, разве что – семью в том виде, в каком она была, живя в России. Нет никакого трагизма в том, что люди уезжают в другие страны. Именно так и появляются новые роды и ответвления. Если я уже до конца жизни буду помнить о стране, в которой родился и вырос, то все дальнейшие поколения моей семьи не будут озабочены этим обстоятельством. Они просто будут жить и иногда говорить своим друзьям о том, что их семья родом из России…