Мы встретились с ним впервые на выставке AES (Audio Engineering Society) в 1993 году. Это был странный долговязый парень с длинными волосами, завязанными в косичку, в очках с позолоченной оправой. У него была очень добрая улыбка, притягивающая собеседника. Я запомнил его еще и потому, что он был в деловом костюме с галстуком, но в кроссовках. Мы стояли в толпе, обступившей стенд фирмы YAMAHA, где шла презентация их нового микшерного пульта. Японец взахлеб расхваливал свой продукт, а этот парняга не спеша, тихим голосом задавал ему умные и каверзные вопросы…

Я стоял и думал:

- Как странно... Этот парень, судя по выговору - стопроцентный американец, а стиль и смысл его вопросов абсолютно наш – русский.

После презентации мы продолжали рассматривать пульт, когда он с улыбкой спросил меня, что я думаю об этой новинке. Я что-то ответил ему, потом спросил его о чем-то, и, мало-помалу, мы разговорились. Он представился мне, его звали Ал.

У Ала была маленькая звуковая студия в Бруклине, где записывались в основном начинающие бэнды. Она не приносила больших доходов, но, по-видимому, давала ему возможность выживать. Ал не был сильно загружен работой, и я стал иногда заходить к нему на чашку кофе. Однажды, сидя у него в аппаратной, мы говорили о чем-то малозначительном, когда он совершенно неожиданно перешел на русский язык. Я был потрясен! В ответ на мой вопросительный взгляд Ал пояснил, что, вообще-то, при рождении он был назван Александром, но с 7 лет, когда с родителями переехал в Штаты из Киева, его имя стало сокращенно звучать именно так, как это и принято здесь – Ал. Его русский язык был, мягко говоря, плох, чего он ужасно стеснялся. Ал не умел ни писать, ни читать по-русски и никогда не упоминал о своем русском происхождении.

Это неожиданное его признание ничего не изменило в наших отношениях; мы продолжали общаться по-английски, но между нами появилась какая-то теплота, которая возникает между людьми, знающими общий секрет.

Ал окончил Школу Беркли по классу фортепиано и композиции и был очень талантливым музыкантом, великолепно игравшим на нескольких инструментах. Он легко и охотно помогал музыкантам, делавшим записи в его студии: играл то за басиста, то за барабанщика, но чаще всего – за клавишника. Видя его на записи в качестве музыканта, я молча восхищался тем, как свободно он переходил с одного стиля на другой, с какой непринужденной грациозностью играл даже самые трудные пассажи.

Однажды я спросил Ала, почему он сам не хочет быть музыкантом-исполнителем. Его ответ был на удивление логичным. Ал был переполнен собственными идеями, но не хотел их выплескивать наружу попусту. Он хотел быть услышанным. Ал решил пойти путем музыкального продюсерства и, внедряясь в звукозаписывающую индустрию, навести там контакты и связи, а потом начать показывать свои работы «китам» напрямую, без посредников. В этом был несколько странный, но рациональный смысл. Вместо того чтобы обивать пороги звукозаписывающих компаний, он решил стать одной из них, а потом продвигать самого себя. 

У нас были большие перерывы в общении: он был загружен, я работал 5-6 дней в неделю, он жил и работал в Бруклине, а я жил в Квинсе и работал в Манхеттене. Наши с Алом дороги теперь редко пересекались в пространстве. И все-таки мы, хоть и нерегулярно, но общались.

Однажды, перед Рождеством 1999 года, я получил открытку с поздравлением и приглашением на презентацию новой студии в Сохо. Подписана та открытка была моим ставшим уже добрым приятелем Алом. Я позвонил ему домой с ответным поздравлением, и Ал стал восторженно рассказывать, что его план потихоньку срабатывает: босс какой-то крупной звукозаписывающей компании позвонил ему и предложил стать частью их корпорации и поставить студию в Манхеттене. Предложение было великолепным. Самостоятельно Ал никогда бы не поднял такое, а, если бы и поставил студию, то не выжил бы, пробиваясь в одиночку в поисках клиентов и контрактов.

Сразу после Нового года студия Ала начала работать в полную силу. Не прошло и полугода, как он получил первый серьезный контракт – у него в студии начала писаться «великая и неповторимая» Р. Он звонил мне пару раз поздно ночью и восторженно, захлебываясь рассказывал какой Р. высокий профессионал, как точно она знает то, что хочет, и как легко ему с ней работать.

Р. записала в студии Ала пять песен и уехала куда-то на гастроли, оставшись должна еще $ 5,000 за запись. Ал был настолько рад тому, что Р. у него записалась, что даже не стал настаивать на оплате, искренне веря, что она рассчитается с ним по возвращении. По прошествии года он однажды решился позвонить менеджеру Р. для мягкого напоминания о долге. Его долго отправляли от одного человека к другому, врали и выкручивались. Сам Р. на звонки не отвечала и, в конце концов, Ал махнул на все рукой и простил ей долг.

Компания, пригласившая Ала в Манхеттен, после двух лет их совместного бизнеса неожиданно разорилась, и он в один миг остался без клиентов и человека, который бы мог заниматься их поиском. Все его контракты были получены от головной компании, которая почила в бозе.

После нескольких неудачных попыток найти менеджера по продажам, Ал взял на работу молодую девчонку, которая оказалась настоящим кладом. Сандра была мулаткой, имела латинские корни и не выглядела как серьезный менеджер. Однако, у нее была специфическая особенность – девочка, будучи родом из черного района Бруклина, знала всех музыкантов-рэперов, живущих в округе. Ал поначалу не был в восторге от такой идеи. Это было совсем не то, что он умел и любил делать, но других клиентов у студии не было, и пришлось начать писать эту шпану.

В студию к Алу стали приходить юноши с одним единственным синтезатором, забитым лупами – кусочками музыкальных фраз других исполнителей. На этом синтезаторе, клея эти самые лупы, подростки обычно экспериментировали всю ночь. Они не имели никаких предварительных идей, все делалось в студии, причем недостаток идей все время подпитывался кокаином, который они нюхали из солидных стеклянных банок, размером с наши родные консервы «Килька в томатном соусе».

На запись подростки приходили группой не менее 10-12 человек. Oдин-два из них тютюкали на синтезаторе, а остальные курили траву, трахали своих баб, кололись в туалете и все время звонили куда-то по мобильным телефонам. Если не было своих баб, то бегали на 42-ю улицу, брали там шлюх, привозили их в студию и трахали по очереди без остановки, где попало: в фойе, туалете, оркестровой комнате и т.д.

У этих «музыкантов» не было никаких музыкальных инструментов, зато почти у всех были пистолеты, без которых они просто не выходили из дому.

Разговаривали они всегда в категорически-хамском тоне, выражали бескрайнее презрение к белым вообще и к работникам студии в частности.

О «музыке» говорить не буду, там все делалось на ходу - они запускали один рифф, под который придумывали текст. Наговорив текст, шпана начинала глумиться: прослушивали записанное всей компанией, хохотали, скабрезничали и каждый добавлял что-то свое, причем в основном это был мат и всякие расистские междометия.

Потихоньку подобные команды стали приезжать к Алу одна за другой. Они ничем друг от друга не отличались – ни поведением, ни текстами, ни музыкой. Пистолеты, шлюхи с 42-й и банки с кокаином были одни и те же. Платил за них один и тот же пронырливый черный мальчуган. Он приезжал в студию обычно в районе 3-х часов ночи, платил за сессию, обходил «музыкантов», здороваясь как это принято у рэпперов – кулак в кулак, с какими-то обезьяньими ужимками, поговорками и ритуальными жестами. Потом, пошептавшись с парой-тройкой пацанов, незаметно исчезал.

Помещение из дорогой, шикарной студии с кожаной мебелью и гигантскими тропическими растениями превратилось в заплеванный продымленный сарай, где в туалете валялись шприцы и презервативы, в самой студии, где писались музыканты, на полу валялись окурки и мусор, остатки какой-то жратвы…

Ал, скрипя зубами, терпел и экономил каждый цент, чтобы отказаться от таких клиентов. Бизнес в Манхеттене – вещь невероятно тяжелая и требующая огромных затрат. Скопить Алу почти ничего не удавалось. Он даже не мог позволить себе нанять уборщицу. Каждое утро, после того как очередные «музыканты» заканчивали сессию, Ал сам чистил студию, выносил мусор, пылесосил и мыл полы, проветривал помещение, а потом ложился спать там же, в студии, чтобы через несколько часов снова сесть за телефон в поисках новых серьезных клиентов.

В одну из ночных сессий в студии работали пять рэперов из Бронкса. Это была начинающая команда, у них пока еще не было никаких связей, и в тот вечер они арендовали студию на собственные деньги. Работа явно не клеилась. Как всегда, отсутствие хорошей творческой идеи обильно компенсировалось кокаином. «Музыканты» до полуночи пытались что-то записать, но ничего не получалось, они нервничали, понимая, что время, за которое они платят, уходит впустую. Никакие вливания, нюханья и глотание таблеток «экстази» не давали даже малейших результатов.

Отчаявшись создать что-нибудь путное, лидер группы решил поимпровизировать, неся какой-то бред в микрофон под монотонную ритмическую структуру. Он сделал несколько дублей, но ничего не получалось. Парень был зол не на шутку на весь мир и, в очередной раз, пытаясь «пропеть» не удававшуюся фразу, от злости схватил микрофон стоимостью в пять тысяч долларов и грохнул его оземь.

Ал едва не потерял сознание от вида того, как этот ублюдок срывает злость на микрофоне. Он влетел в студию и начал орать на придурка, понимая, что тут уже ни чем не поможешь. Парень как-то неожиданно сник, стал что-то бормотать в свое оправдание и, извиняясь, выскочил из студии. Его коллеги, почувствовав, что могут стать ответственными за вред, причиненный их  дружком, тоже моментально исчезли.

В студии остался Ал, Сандра, ее приятель Деннис и Мирослав – звукорежиссер-югослав, которого Ал пригласил на запись. Они сидели, подавленные хамством, наглостью и безнаказанностью мерзавцев. Делать было нечего, и все стали собираться домой...

Через двадцать минут в студию ворвался тот самый «музыкант» с двумя дружками. У дружков-бандитов в руках были бейсбольные биты, а сам зачинщик держал под курткой автомат «Узи». Они заставили всех лечь на пол лицом вниз, и начали громить все, что было в студии. Пока двое подонков крушили студию, их лидер ходил над телами тех, кого он положил на пол и орал, что всех перестреляет, пинал их ногами, не давал поднимать голову и заводился сам от себя. Затем он заставил Ала открыть рот, вставил туда дуло автомата и начал вопить, что это тот микрофон, которого он заслуживает. Весь это кошмар продолжался более трех часов. Стояла глубокая ночь, студия была очень хорошо звукоизолирована, во внешний мир не доносилось ни звука. Помощи ждать было неоткуда, подонки продолжали накачиваться наркотиками, потом изнасиловали Сандру по кругу, а ее парню Деннису выбили зубы, когда он пытался вступиться.

Под утро им все это наскучило, вырвав все телефонные провода и разбив аппараты, мрази ушли из студии, пообещав убить всех, кто вздумает звонить в полицию. Сандра немедленно позвонила со своего мобильного телефона на 911, помощь приехала через 10 минут. Полиция начала снимать показания с потерпевших, когда у Ала от перенесенного потрясения отказало сердце. Медики, которые к счастью были там же, прямо в студии кинулись его откачивать. Они делали открытый массаж сердца, кололи ему все, что только можно, но у Ала уже синели губы и начало чернеть лицо. Его увезли в отделение интенсивной хирургии, где, не приходя в сознание, Ал умер к вечеру следующего дня.

 Об этой истории я прочел в газете на следующий день. В статье не указывалось название студии, и я как-то не связал случившееся с моим приятелем Алом. Через полгода, случайно встретив на улице нашего общего знакомого, я узнал все страшные подробности той ночи.

Мне все еще трудно поверить, что Ала нет на свете... Очень хочется думать, что я все так же могу заехать к нему в студию - поболтать о жизни за чашкой кофе

На кладбище к нему я так и не сходил – для этого надо позвонить его матери и спросить, где они похоронили Сашу.

У меня не хватает сил на такой звонок…

P.S. Завершение этой истории случилось года через три после той ночи.

Случилось мне быть по работе в Манхеттене, и в перерыве я забежал перекусить в соседнее кафе. Взял себе кофе и сел просмотреть документы, которые предстояло подписывать. За соседним столиком пили кофе три католические монахини. Такое в Нью-Йорке случается нередко, а потому, я совершенно не обратил на них внимания. Вдруг кто-то тронул меня за плечо, я поднял глаза и не сразу узнал женщину, которая ко мне обращалась. Это была Сандра. Она сидела за соседним столом в обществе трех монашенок. Сандра выглядела лет на 10 старше своего возраста, тусклая, посеревшая, а в глазах ее поселилась какая-то неизгладимая грусть. Я привык видеть ее в студии всегда улыбающейся жизнерадостной хохотушкой. Сейчас же от всего этого не осталось и следа. Мне очень захотелось поговорить с ней, и я попросил ее сесть за мой столик.

Вот то, что она мне рассказала…

Сандра – дочь мексиканца и перуанки, очень симпатичная девушка с  «европейским» типом лица. Я всегда думал, что она - мулатка, т.е. только наполовину "латино", но, как оказалось, она латиноамериканка на все 100%.

После той ночи она попала в больницу на неделю. Выписавшись, потерянная и  измученная душевно и физически, она первым делом поехала к священнику (как и большинство латиноамериканцев, она -  глубоко верующая католичка) и целый день говорила с ним, рассказывала о случившемся. Сандре ничего не нужно было от церкви, она просто не знала, как ей жить дальше. Та страшная ночь осталась в ее душе на всю жизнь. Священник долго говорил с Сандрой и, пытаясь как-то помочь, предложил ей хотя бы временно поработать в их соборе на 3-й Авеню. Сандра согласилась. Не из-за денег, а потому, что ей казалось, что жизнь уже никогда не вернется в свое русло. Ей нужна была смена обстановки. С тех пор Сандра так и работает в том соборе администратором, живет в доме при церкви, где ей дали небольшую квартирку практически без оплаты, т.к. зарплата у нее мизерная. Жизнью своей довольна (насколько это возможно), практически не выходит во «внешний» мир, и общается в основном с сестрами-монахинями и священниками.

Я поинтересовался судьбой Денниса (ее бывший бой-френд). Деннис (он, кстати, тоже чернокожий) в момент, когда все это случилось, только что сдал экзамены на полицейского и ждал назначения. После той ночи он тоже угодил в больницу со сломанной челюстью и тремя выбитыми зубами. Провалявшись две недели в госпитале, Деннис был вызван в суд в качестве свидетеля, а городское полицейское управление попросило его пройти специальный посттравматический психологический тест для полицейских. Тот тест он, естественно не прошел. По результатам теста в работе в полиции Деннису отказали на три года, посчитав, что он будет слишком пристрастен на службе. Через три года он пошел на переаттестацию и снова не прошел ее у психолога. Они считают, что травма (психологическая) настолько сильна, что это будет рефлектировать на всю оставшуюся жизнь Денниса, и, рано или поздно, «выльется» на голову тех, с которыми он будет иметь дело в должности полицейского.

Наверное, в этом есть немалая  доля истины. Я бы после такого, при наличии пистолета и формы полицейского, тоже вряд ли смог бы остаться адекватным к преступникам, пусть даже потенциальным.

Сейчас Деннис работает водителем грузовика в Нью Джерси.

Я спросил Сандру об их с Денисом отношениях. Она ответила одной фразой:

- Те два минета, которые меня заставили сделать под дулом пистолета, разрушили наши отношения навсегда…

Подонков тех нашли в течение 2-х дней после случившегося. Они получили разные сроки от 12 до 14 лет. Убийство им в обвинение поставить не смогли, но по совокупности (грабеж + изнасилование + незаконное оружие + наркота) срок им набрался немалый.

Звукооператора Мирослава я встретил месяца через три в студии на 54-й улице. Он сказал мне, что с той самой ночи решил свалить из NY. Нашел место звукоинженера в каком-то театре на Гавайях и уезжает. Больше я его никогда не видел и ничего о нем не знаю.

В той истории есть еще люди за кадром. Я о них не писал, и, как оказалось совершенно зря.  

У Ала была жена - Синтия, миниатюрная кореянка с детским, почти ангельским лицом и вечно улыбавшимися глазами. Они жили вместе лет пять, но официально брак не оформили. Я несколько раз видел ее в студии. Очень миловидная и немногословная, всегда смотрела на Ала с обожанием, что, кстати, было взаимно.

После смерти Ала, по его собственному завещанию, Синтии должна была достаться  его страховка жизни на сумму триста тысяч долларов. Она об этом не знала (или не придавала значения при жизни Ала). Через неделю после смерти Ала Синтии позвонил  адвокат страховой компании и попросил прийти к ним в офис. Там она узнала, что родители Ала наняли своего адвоката, чтобы отсудить у нее эту страховку. Родительский адвокат выяснил, что еще и бизнес Ала был застрахован на шестьсот тысяч. На эту сумму родители тоже претендуют, и делиться ни с кем не желают. Короче говоря, адвокат, вызвавший Синтию, предложил ей побиться за обе страховки и попытаться доказать, что она, как жена, имеет на них право.  

Синтия не знала, что ответить и попросила время подумать. Через два дня ей позвонил адвокат родителей и предложил сто тысяч отступных за полный отказ от обеих страховок. Синтия все подписала, т.к. вся эта возня ей была противна.  

Теперь родители Ала – люди богатые, с Синтией они не общаются, хотя при жизни Ала виделись регулярно, ходили друг к другу на все праздники и дни рождения. 

Вот так и закончилась та история, затронувшая стольких людей и сломавшая столько судеб…