В моей биографии есть пара леденящих душу фактов, о которых я еще не рассказал, а зря. Без освещения этих эпизодов, моя биография будет неполной и, отчасти, пресноватой.

Факт первый.

Я был ревизором.

Среди многих «инкарнаций», в которых побывал ваш покорный слуга, есть одна - анекдотическая. Однажды я работал ревизором и вот как это получилось...

Учеба в первом институте оставила в моем дипломе в графе «специальность» абсурдную для советской экономики запись: «аналитик хозяйственной деятельности».

Тогдашним профессорам показалось, что уже наконец–то наступила эра бескомпромиссного экономического анализа. Нас всех старательно учили гордиться тем, что мы – первый в стране выпуск этой необычайно нужной профессии. Нам объясняли, что вся советская экономика спит и видит этих загадочных аналитиков. И вот они, все из себя глубоко и перспективно мыслящие, приезжают, скажем, в Подмышкинский Райпотребсоюз, где уже пятый год не выполняется план по заготовке грибов. Аналитиков на месте, естественно, встречают хлебом-солью. Откушавши местных кулинарно-алкогольных чудес, столичные специалисты садятся на три месяца в уютную, светлую и кондиционированную бухгалтерию, тщательно, очень глубоко и доброжелательно анализируют деятельность заготовителей, а потом дают им свои бесценные рекомендации по улучшению сбора и сушки опят и свинушек.

Последний год учебы нас постоянно убеждали в том, что на распределении на аналитиков будет сумасшедший спрос, и соглашаться на должность, меньше чем Главный Аналитик Академии Каких-Нибудь Наук – непростительная глупость.

В реальности все оказалось несколько по-другому. На нас, загадочных и перспективных, не поступило ни одного запроса, а потому всех выпускников нашего курса стали незатейливо-поспешно распределять куда только можно, в основном – в качестве ревизоров.

Мое назначение было шокирующе-экзотическим: Старший ревизор Ивановской Областной Прокуратуры. Да, да! Я был Старшим ревизором в Прокуратуре!!!

Отдохнув месяц после сдачи диплома, я отправился в загадочное Иваново, о котором знал только то, что это «Город невест».

В Областной прокуратуре меня встретили с ненавистью не меньшей, чем встретили бы Арафата в какой-нибудь ортодоксальной синагоге. Новые коллеги заботливо окружили меня стеной презрения граничащего с омерзением. Причина столь своеобразного отношения к новичку была весьма проста – моя должность. Из восьми человек, сидящих в одной комнате со мной, семеро были простыми ревизорами, и только один был Старшим ревизором. Все семеро «обычных» ревизоров, служа в прокуратуре по 8 - 10 лет, только и занимались тем, что стучали и копали друг под друга, интриговали группами и в одиночку и всеми силами сокращали друг другу жизнь в надежде получения повышения по службе и захвате открывавшейся ставки Старшего ревизора.

И вдруг, как в момент полуночного землетрясения, земля у всех ушла из под ног: прилетела некая «столичная штучка» и отняла у конторских марафонцев так близко стоящую заветную цель. В одну минуту я разрушил все самые светлые мечты и надежды семи человек. Я сокрушил долгосрочные планы моих коллег. Открытия следующей ставки «СтаршОго» многие из моих коллег уже не смогли бы дождаться по причине преклонных лет. Для этих людей я олицетворял почти конец света...

Главная причина произошедшей трагедии заключалась вовсе не в разрушении карьерных аппетитов моих соседей по комнате, а в потере заветной прибавки в зарплате. Жалование обычного ревизора в те годы была 105 рублей в месяц, а старший ревизор получал «сумасшедшую» зарплату в 120 р. Именно эти 15 рублей разницы и были истинной причиной столь свирепой ненависти коллег ко мне. Сейчас многие посмеются и не поверят, что 15 рублей могли быть столь серьезной целью, но тогда, в 70-е годы, в Иваново, это было именно так. В те годы на должности ревизора нечего было красть, зарплата была основным и единственным источником дохода. Мы, в основном, разъезжали по районам и делали ревизии в райпотребсоюзах. Кто-нибудь из вас помнит эти убогие храмы сельской торговли? Воровать там работникам особенно было нечего, а, следовательно, и давать взятки было не за что. Нет, я однажды получил взятку в виде двух трехлитровых банок соленых груздей, но денег нам никто и никогда не предлагал. Это в Грузии или Азербайджане, за одно только появление ревизора в дверях конторы, ему незамедлительно полагалась компенсация за «труды праведные», а в Средней полосе России дальше бутылки водки с солеными грибками коррупция и не заглядывала.

Не понимая обстановки, и не имея жизненного опыта (мне только исполнился 21 год), я сгоряча сделал еще несколько «роковых» ошибок. Я знаю, о чем вы подумали! Да, и такие ошибки были: «специфика» женского контингента города Иванова вполне распространялась и на прокуратуру, женская половина которой незамедлительно взяла меня в оборот. Работы в этом направлении там было невпроворот, а я всегда не умел быть невежливым и не исполнять желаний дам. Их мужья, правда, по этому вопросу имели в корне отличное мнение и тут мы с ними плохо понимали друг друга.

Свою первую командировку я помню отлично. Это была комплексная ревизия заготконторы в селе Порздни Лухского района. Командировка была рассчитана на 15 дней и наша бригада из 2-х человек (меня и толстомордой тетки с полупудовыми мешками под глазами) просидела там две недели в грязном предбаннике конторы сельсовета, копаясь в толстенных папках с миллионами рукописных документов. Поначалу я все делал по учебнику, пытаясь прочесть каждый документ и вникнуть в самые интимные детали годового баланса заготконторы. Меня хватило на два дня, после чего стал присматриваться к действиям моей обаятельной коллеги, пытаясь понять логику ее работы. К своему удивлению, я понял, что моя партнерша не смотрела все бумаги, а брала данные из месячных сводок. Такая технология сильно улучшила мое настроение, и скорость работы резко возросла. К десятому дню командировки я выучил все месячные отчеты наизусть, но тетка, похоже, никуда не спешила и тщательно выверяла каждую цифру. Удивительно было то, что она все делала все предельно старательно, а я – как говорится «левой ногой», но результат у нас был одинаков. Через две недели, уезжая домой, я видел как моя коллега, пыхтя и обливаясь потом тащила в автобус маленьких бочонок грибков. На галантное предложение о помощи она зыркнула на меня недобрым взглядом и еще сильнее прижала бочонок к своим пудовым грудям. Коллективная ненависть была выше опасности заработать грыжу.

В следующую командировку я поехал один. Она тоже была двухнедельной. Используя технику тетки с предыдущей командировки, я закончил ревизию за неделю и, окрыленный окончанием пыльной каторги, бодро ввалился в кабинет начальника нашего ревизионного отдела с докладом о досрочном выполнении ревизии. Мой отчет он недоверчиво отложил в сторону и, строго взглянув в глаза, спросил:
- А ты все сделал? Ничего не пропустил?
Выслушав утвердительный ответ, он отпустил меня до конца дня.

На следующий день в своем отделе я был встречен такой стеной льда и омерзения, что начал просто опасаться за свою жизнь. Со мной никто не только не поздоровался, но и не глянул в мою сторону. Еле досидев до обеда, в столовой я подошел к дядьке-соседу по комнате и в лоб спросил:
- Что я вам такого сделал?
Опешивший от моей лобовой атаки, мужик сжалился и согласился прояснить ситуацию. Оказалось, что все коллеги знали, что в двухнедельной командировке собственно работы было не более чем на 5 дней, но суточные (2р. 60к.) выдавали на 15 дней, и никто возвращать их не собирался. Все сознательно растягивали работу на две недели, лишь бы не возвращаться домой и не отдавать уже полученные суточные. И вот я, молодой и шустрый, поставил всех перед риском раскрытия заговора. Начальство, узнав, о том, что сроки командировок неоправданно длинные, могло их урезать. Поняв, что сослуживцы на грани нервного срыва, я пообещал дядьке, что больше такого не повторится. С этого дня я стал получать командировочные полностью, делать ревизию за несколько дней, а затем, проставив в командировочном удостоверении дату отъезда на 10 дней вперед, сматывался в Москву и позванивал оттуда начальству с докладом о ходе ревизии.

Так долго продолжаться не могло. Уйти с такой работы было невозможно, в те годы по распределению надо было отработать 3 года, и никто меня бы не отпустил с работы. Единственным выходом был призыв в Армию, который и незамедлил случиться. Таким образом, родная Армия, спасла меня от гораздо более противной службы в прокуратуре, а 4-х месячный эксперимент в качестве ревизора навсегда отвратил меня от мысли вернуться к этому благородному и очень важному виду охраны социалистической собственности.

ФАКТ ВТОРОЙ

 Однажды, на протяжении года с небольшим я был педагогом.

Нет, не музыкальным педагогом - музыку приходилось преподавать не раз и за преподавательскую работу я это сроду не принимал.

Я был самым настоящим педагогом в университете. Впрочем, все по порядку...

За месяц до демобилизации из армии мне в часть позвонил старый школьный товарищ Володя Литвиненко и спросил про будущие пост-армейские планы. Такой вопрос для меня лично был более чем странным. Что я мог хотеть делать после службы в армии? Естественно, спал и видел, как схвачу инструмент и начну опять заниматься музыкой по 20 часов в сутки! Кому, как не Володе положено было знать об этом. Володя был нашим барабанщиком, но, после женитьбы и двух детей, последовавших незамедлительно, его музыкальная карьера плавно трансформировалась в научную.

Услышав вопрос о планах, я, грешным делом, подумал, что Володя решил вернуться в музыку. Однако, звонил он по совершенно другому поводу. Его мама, Антонина Георгиевна, недавно стала директором финансового техникума и сейчас активно набирала преподавателей.

Среди всех друзей Володи, его мама всегда выделяла меня как наиболее перспективного. Основным качеством, приводившим Антонину Георгиевну в восторг, было мое категорическое неупотребление алкоголя. На фоне всех остальных, включая и ее сына, я выглядел почти ангелом. На сей раз, Володина мама твердо решила, что я – именно тот, кто ей нужен, и приглашала стать преподавателем в новом техникуме. Это было свежо и неожиданно. Ревизорская эпопея сильно оттолкнула меня от практической деятельности в сфере экономики, но преподавательская стезя еще не была исследована. Я не стал кокетничать и согласился.

Зачем я это сделал? Не спрашивайте - сам до сих пор не пойму. Скорее всего, желание попробовать себя и в этом богоугодном деле было сильнее здравого смысла. После двухдневных размышлений в казарме идея преподавания мне даже начала нравиться, и я стал мысленно готовиться в педагоги. Шел 1976 год. Заниматься музыкой тогда можно было в самодеятельности, в ресторане или на танцах. Исполнительство в роке как профессия еще только оформлялось. Многие рок-команды, уже, будучи известными, все равно оставались самодеятельными. Выход на профессиональную сцену в те годы означал серьезный компромисс с властями, особенно, если ты хотел играть рок, а не аккомпанировать Нине Дорде. Это в начале 80-х мы уже стали находить пути играть то, что нравилось, а в 70-х "Песняры", Вуячич и Мулерман лютовали на ТВ, и рокерам там места не было.

Итак, я дал согласие на работу в техникуме, даже не спросив о зарплате и условиях работы. Как ни странно, несмотря на то, что я был женат и уже имел дочь, о деньгах я тогда особо не думал. Они приходили ко мне и уходили, но жизни моей не меняли никоим образом.

Домой я прибыл ранним утром. Обнялся-поцеловался со всеми встречающими и пошел в душ – смывать грязь переезда. Когда я вышел – чистый и посвежевший, меня уже ждал сюрприз: звонила Володина мама и просила ей срочно перезвонить.

Набрав номер, я услышал бодрый голос Антонины Георгиевны:
- Ну, как доехал? Все ли в порядке? - мой ответ она почти не слышала и сразу же взяла «быка за рога», - завтра у тебя три пары, начало в 8:30, прошу не опаздывать!

Я опешил. Антонина Георгиевна всегда была женщиной напористой и решительной, но границ ее напористости я, как оказалось, не знал. Осторожно, стараясь не разозлить мою будущую начальницу, я робко спросил:
- А какой предмет, собственно говоря, мне нужно будет преподавать?
- Если бы ты был немного более воспитанным, то не перебивал бы старших и позволил им высказаться до конца, - Антонина Георгиевна была педагогом старой закалки и воспитывала всех, всегда и везде, а потому, она и сейчас не удержалась сделать мне замечание, - Я же тебе сказала, что первый урок начнется в 8:30, а следовательно, тебе надо придти к восьми ноль-ноль для того, чтобы мы решили - какие дисциплины тебе надо будет преподавать.
Злить мою начальницу я не хотел и по-военному четко ответил, что прибуду на место завтра в 8:00.
- Пожалуйста, не опаздывай, - Антонина Георгиевна не преминула еще раз напомнить мне об этом и положила трубку не прощаясь.

На следующее утро мне нужно было решить одну очень серьезную проблему: во что одеваться. Я никогда не носил костюмов и галстуков. Джинсы и майки с изображением Джимми Хендрикса и других идолов моей молодости были единственной одеждой, которую я тогда носил. Из обуви с до-армейских времен у меня остались две пары туфель на модной тогда платформе. Одна пара имела платформу, высотой в 10 сантиметров, а верх был покрыт многочисленными звездами. Вторые туфли были с платформой в 5 сантиметров и имели равномерную коричневую окраску. Именно эти туфли имели шанс стать участниками моей педагогической экспедиции. После долгих размышлений, я достал из шкафа свой свадебный венгерский костюм из супер-модного тогда кримплена. До сих пор костюм этот был использован мною только однажды, по случаю дурацкого мероприятия, называемого свадьбой. И вот сейчас настал звездный час этого кримпленового уродства: в комплекте с белой рубашкой, галстуком, занятым у соседа и коричневыми туфлями на платформе, ему предстояло стать моей служебной униформой.

В здание техникума меня поначалу не пустили. Антонина Георгиевна завела в техникуме дисциплину, схожую с пенитенциарными заведениями: вход посторонним был категорически запрещен, а любые попытки переговоров с бабушкой на дверях оканчивались набором ею заветного номера 02. Обо мне Антонина Георгиевна предупредить забыла, а это означало полную невозможность проникновения внутрь. Никакие уговоры не помогали: бабушка поста своего не оставляла и звонить никуда не желала. Заходившие в техникум девушки согласились сообщить директору, что я прибыл, и уже через 15 минут Антонина Георгиевна отчитывала меня в своем кабинете за опоздание. Никакие объяснения мне не помогли, опоздание на 15 минут расценивалось как грубейшее нарушение устава.

Покончив с воспитательной частью нашего разговора, мы перешли к основной теме - предметы, которые мне предстояло преподавать. В связи с нехваткой педагогов, для начала мне было поручено читать бухгалтерский учет, финансы и кредит, ну и там по мелочи - основы экономической статистики и экономическую географию. Букет дисциплин был великолепный, осталось только мне в них разобраться. На мои робкие возражения об отсутствии опыта, Антонина Георгиевна привела слова Макаренко о том, что присутствие учителя в классе – это 50% педагогического процесса. Остальные 50% мне надо было срочно добирать...

Темой моего первого урока было – «Введение в практический курс бухгалтерского учета». По дороге в класс я судорожно читал учебник, пытаясь почерпнуть хоть что-то из предстоящей лекции. Муть и вода, пополам с именами Маркса-Энгельса-Ленина, переполнявшие всякое введение в курс любого предмета в те времена, не давали ни малейшей надежды все это понять или запомнить, и я закрыл книгу, отдавшись в руки судьбы.

Войдя в класс, я понял, почему вся затея не внушала мне доверия с самого начала. Из 36 человек, сидящих в аудитории, все 36 имели одну специфическую особенность – они были девушками.

Во всем техникуме было только 7 человек мужского пола. Я был один из них...

В финансовом техникуме я проработал около года. Будучи молодым и рвущимся в бой петухом, я поначалу соглашался работать столько, сколько давали. А давали много. Преподавателей не хватало, и, в дополнение к основной специальности, я, время от времени, соглашался читать денежное обращение и кредит, статистику, обществоведение и прочие гуманитарные науки. Очень быстро я стал «пожарным» преподавателем. Мною «затыкали» дыры в расписании - посылали читать все, что только может прийти в голову, заменяя постоянно отсутствующих по разным причинам коллег-преподавателей. Почти все преподаватели были женщинами с детьми и семьями, и некоторые из педагогов ухитрялись больше отсутствовать, чем бывать на работе. Постепенно, я дошел до нагрузки в 38-40 часов в неделю. Кто преподавал – знает, что такое 40 часов преподавания в неделю. Это ведь только часы, проведенные в аудитории, а то, что надо еще подготовиться этим часам, никто никогда не считал.

Поначалу мне это было интересно. Служба в армии была жизнью на другой планете, и, вернувшись в родные пенаты, я накинулся на преподавательскую работу с энтузиазмом выжившего из ума сельского учителя-просвещенца, приговоренного к смерти, но отпущенного на свободу в последнюю минуту. Я стал работать практически без выходных, Приходил к восьми утра, и попадал в преподавательскую мясорубку, из которой вылетал как ошпаренный в шесть вечера и несся домой – готовиться к завтрашним лекциям. И так продолжалось почти год…

Как это и бывает при сверхнагрузках, система начала давать сбои. Жить в таком режиме долго невозможно и, рано или поздно, происходит срыв. У меня он произошел очень естественно. В своем соглашательстве я дошел до того, что стал беззастенчиво браться преподавать этику, эстетику и даже научный атеизм. Все стало привычным. Меня вызывала к себе Антонина Георгиевна, кратко сообщала, кто у нас сегодня болен. Педагоги, уже привыкшие к моему покорному согласию их заменять, заранее звонили Антонине Георгиевне и сообщали тему предстоящей лекции, та передавала ее мне, я хватал учебник, судорожно читал эту тему на переменке и смело шел в класс преподавать. Сейчас я понимаю, какой уровень шарлатанства представляло мое преподавание, но тогда молодость и самонадеянность позволяли мне довольно сносно объяснять девицам новый урок.

Срыв произошел в день, когда меня попросили пойти и провести урок химии. Взяв учебник в руки, я понял, что решительно ничего не понимаю в том, что мне предстоит сейчас объяснять бедным девушкам. Не мудрствуя лукаво, я честно сказал Антонине Георгиевне о том, что химия не покрывается аурой моих преподавательских дарований. Мой ответ был расценен как нахальство и бескрайнее неуважение к человеку, выведшему меня на извилистую тропу педагогики и давшему мне в руки путеводную звезду будущего профессорства. Последовало предложение прекратить «умничать» и идти туда, куда мне было приказано. В моем мозгу неожиданно прозвучал щелчок какого-то выключателя (я это отчетливо слышал), а дальше все было уже совсем просто. Я кивнул головой в знак согласия, развернулся и вышел в коридор, а оттуда прямиком на выход – домой отсыпаться...

У меня есть одна препротивная черта: я болезненно, маниакально неконфликтен. Всегда стараюсь избегать бессмысленных споров и «разборок» всеми силами, которые у меня есть. Я могу очень долго сдерживаться, не хамить в ответ на «наезды», пытаться сгладить конфликт, найти компромисс, подавлять в себе раздражение и до последнего момента держать себя в руках. Это может продолжаться долго. Очень долго. Терпение у меня железное, сам иногда поражаюсь. Но вот однажды наступает такой момент, когда ситуация достигает критической точки и у меня в мозгу щелкает тот самый выключатель. Дальнейшее может идти по разным сценариям разрешения конфликта. Это может быть срыв и выражение возмущения, скандал или наоборот – отказ от всякого рода коммуникаций с противоположной стороной. Однако, вне зависимости от сценария, для меня всегда все разрешается тем, что я «выхожу из игры»: перестаю общаться с конфликтной стороной, никогда не возвращаюсь назад и не пытаюсь восстановить «дипломатические отношения». Я не из тех, кто может подраться и через час целоваться. Я предпочитаю не драться, но если дерусь, то до конца, до точки, которую американцы называют point of no return.

Именно этот «point» и наступил в моем преподавательском приключении: я покинул здание техникума и уже никогда не смог не только вернуться туда, но и даже разговаривать о возможных вариантах возврата. Сейчас я понимаю, что был молод, не очень умен, плохо понимал ситуацию и подвел Антонину Георгиевну, не сделавшую мне ничего плохого. Но в тот момент, после года стрессовой работы, и сумасшедших нагрузок, я не смог найти другого выхода и предпочел покинуть работу…

Провалявшись неделю на диване с книжкой в обнимку, я понял всю прелесть свободы и уже было решил так и оставаться всю оставшуюся жизнь, как вдруг прозвучал звонок… Звонил бывший одноклассник, узнавший о моем уходе с работы и порекомендовавший меня у себя на кафедре в университете, где он работал преподавателем. Уговаривать меня долго не пришлось: я уже начал скучать от безделья и какой-то неясной тяги к полюбившемуся мне преподаванию. Как это ни странно, преподавательская жилка во мне была и есть по сию пору и, время от времени, она «оживает», и мне хочется опять преподавать.

Итак, я согласился на предложение и стал ассистентом на кафедре политэкономии. Часов у меня там было что-то около 16 в неделю, а денег я стал получать больше, чем в техникуме, работая по 40 часов в неделю. Университетская жизнь была полным антиподом того, к чему я привык в техникуме. Здесь всем хотелось получить побольше часов, получить их было трудно, и все интриговали, подсиживали друг друга, писали анонимки и официальные доносы, пинали друг друга всеми доступными и недоступными способами. Здесь никому не было дела до меня. Я стал еще одним винтиком в системе высшего образования, и такая «экзотика» как замена заболевшего преподавателя политэкономии случайно подвернувшимся педагогом с кафедры органической химии была не возможна даже теоретически.

Моя работа в университете оказалась смертельно скучной, и за год работы у меня окончательно определилась цель жизни: навсегда оставить педагогику и вернуться в музыку.

Никаких особых впечатлений от почти года работы в университете у меня не осталось. Все было серо и скучно. Единственное событие, о котором я помню всю свою жизнь, было то, о чем я и хочу рассказать.

Через четыре месяца моей работы в университете начались летние каникулы. Ко мне эти каникулы не имели никакого отношения, т.к. пока что мне, вновь поступившему на работу, отдыхать было не положено. Заведующий кафедрой, уходя в трехмесячный профессорский отпуск, определил меня в команду сотрудников, занимавшихся вступительными экзаменами. Мы классифицировали личные дела абитуриентов, составляли списки, распределяли поступающих по классам, в общем, делали всю подготовительную работу.

В один из вечеров ко мне домой неожиданно приехал дальний родственник Андрей со своим близким приятелем Николаем. Приход Андрея меня удивил. До этого дня он никогда не был в моем доме и вообще, мы могли бы не узнать друг друга, столкнувшись на улице. В тот вечер Андрей появился в дверях моей квартиры без всякого звонка, как мог бы приехать, скажем, родной брат. Андрей прямо с порога заявил о цели своего прихода. Сын его приятеля Николая поступал в университет, и не было никакой надежды на то, что он одолеет экзамен по математике. Именно об этом и пришли говорить мои гости. Никакие рассказы о том, что я – всего лишь ассистент-новичок на кафедре, не имеющей даже близкого отношения к искомому предмету, не действовали на Николая. Он был уверен, что все, кто получает зарплату в университете, повязаны единой цепью коррупции и протекционизма. Мои сомнения были расценены как намек на деньги. С этим у Николая было все в порядке, и он сразу заявил: «Заплатим как нужно!» Если бы я еще знал – «как нужно», то все бы у нас могло получиться, но я понятия не имел о том, как работает университетская система мздоимства - мне пока эту дверь не открывали. Будучи вежливым человеком, я не смог отказать моим гостям с порога, а потому, заранее зная, что ничего не получится, пообещал навести справки.

На следующий день я совершенно забыл о вечернем разговоре и, скорее всего, так и не вспомнил бы о нем. Однако, неисповедимы пути господни: в тот день, обедая в столовой, я разговорился с молодым человеком по имени Игорь, который оказался преподавателем кафедры высшей математики. Уплетая котлеты с макаронами, я, смеясь и ерничая, рассказал, как меня вчера уговаривали стать коррупционером. Потешаясь по этому поводу, мы закончили обед и разошлись по своим кабинетам.

Через пару дней, опять в столовой во время обеда, я встретился с Игорем, и мы сели за один столик. Мы обедали, болтая о какой-то ерунде, рассказывали анекдоты и потешались над кем-то из педагогов, принадлежащих строй гвардии партийцев. Уже заканчивая обед, неожиданно Игорь с улыбкой произнес:
- Ты все еще хочешь помочь своему родственнику?
Не зная, что и ответить, я сказал, что помог бы, но не имею ни малейшего представления о том, как это делается.
- Я тебе помогу, - ответил Игорь, - я буду в приемной комиссии. У меня хорошие отношения с преподавателем, принимающим экзамен, и я уверен, что смогу попросить его быть несколько снисходительнее к твоему абитуриенту.
Моему удивлению не было предела. Такого поворота дела я ожидал меньше всего.
- Они заплатят, - заверил я Игоря, - отец абитуриента готов сделать это без вопросов.
- Нет, это совсем не обязательно, - перебил меня Игорь, - тут все делается по-другому: я помог тебе, а ты, в свою очередь, когда-нибудь поможешь мне.
- Да, но ведь они уже готовы отдать деньги, - наивно возразил я, - какая мне разница – они собираются заплатить и нет смысла от этих денег отказываться.
Игорь пообещал подумать и на этом мы расстались в тот день.

На следующий день мы опять встретились в столовой, и Игорь сказал, что он предложил преподавателю дать денег за экзамен и тот согласился без всякого стеснения. Молодые мы были тогда - думали, что люди, берущие взятки, должны этого стесняться…

Подошел день экзаменов. Николай привел своего отрока Никиту в университет. Мы не здоровались на людях и всем видом показывали, что не знаем друг друга. Никита зашел в аудиторию на экзамен, а волнующийся отец остался за дверью: он молча ходил по коридору, куря одну за другой сигареты «Прима». Под видом уточнения какого-то списка, я зашел в экзаменационную аудиторию. Никита в этот момент как раз сидел перед педагогом и что-то говорил. Я бросил короткий взгляд на Игоря, и он одним движением улыбающихся глаз показал мне, что все идет по плану. Выйдя в коридор, я послал такой же взгляд волнующемуся отцу, успокоив его немного.

Экзамен Никита сдал на «пять», и, к радости родителей и его самого стал студентом. Прошла неделя после экзамена, я ожидал Николая с оплатой, которую должен был передать по цепочке дальше. Ожидания мои были напрасными – никто не появился. Выждав еще пару дней для верности, я нашел телефон Андрея и позвонил ему. Андрей был удивлен звонку. Oн был уверен, что Николай уже давно рассчитался. Узнав истинное положение дел, Андрей пообещал мне позвонить Николаю и разобраться. На следующий день он перезвонил и начал нести что-то отвлеченное, совершенно не касаясь основной темы. На мой прямой вопрос: «В чем там дело?», Андрей сбивчиво промямлил:
- Никита сказал отцу, что он настолько хорошо знал предмет, что педагог даже ни разу не переспросил его и не задавал никаких дополнительных вопросов. Николай вообще не понимает, за что они должны платить, если мальчик все и так знал.
Опешивший от подобного ответа, я задал Андрею только один вопрос:
- А ты то сам веришь в эту бредятину? Если он все знал, зачем же они пытались купить педагога? Почему у него в школьном аттестате никогда ничего выше тройки не бывало?
Андрей лопотал что-то про его личную непричастность ко всему этому делу, и вяло пообещал поговорить с Николаем. Прошла еще неделя, никто не звонил, и я опять был вынужден позвонить Андрею с этим «больным» вопросом. На сей раз его голос звучал намного бодрее. Он передал мне отказ Николая платить, извинился за то, что ничем не может помочь и быстренько свернул наш разговор…

Я был совершенно обескуражен, ибо никогда в жизни не был в подобных ситуациях, поделиться было не с кем, а уж просить чьего-либо совета в подобных случаях и вообще невозможно.

На следующий день я зашел на кафедру математики, вызвал Игоря в коридор и рассказал ему всю историю. Взгляд Игоря стал жестким, он губы превратились в две тонкие нитки и он процедил сквозь зубы:
- Я сидел рядом и слышал все то, что твой «отличник» нес по вопросу билета. Он даже близко не понимает предмета. Ему не возражали только потому, что не должны были возражать. Уж не хочешь ли ты сказать, что веришь словам этого пацана?
Я ничего не хотел сказать… Мне хотелось провалиться сквозь землю, и, не находя никаких путей к разрешению возникшего конфликта, я вдруг начал искать некое оправдание молодому поганцу:
- А ты не допускаешь такого, что Никита действительно что-то все-таки знал?
- Ах, вот ты куда разговор ведешь! – взвился Игорь, - Ты что? Пришел меня убеждать в правоте своих родственников? Или решили бабки поделить между собой? Тебя же никто не просил платить! Я ведь сразу сказал, что все и без денег сделаем, но ты настаивал на оплате. Я обещал экзаменатору уплатить! Ты понимаешь, что так нормальные люди не поступают???
Конечно, я все понимал. Конечно, я видел в какое положение поставил себя и Игоря. Все, что я смог ему ответить – это пообещать еще раз поговорить с «кидалами».

Всеми правдами и неправдами я вытребовал у Андрея телефон Николая и, волнуясь, как женщина перед первым абортом, позвонил этому типу. Николай, как мне сейчас припоминается, был директором овощной базы. Наглый до предела, он, не здороваясь, понес на меня отборным овощехранилищным матом, обещая полный набор ответных действий: он увечья до сдачи своим друзьям в ОБХСС. Платить он не собирался, на этот счет у меня не было никаких сомнений. Сумма, которую надо было заплатить, по тем временам была огромная – три тысячи рублей. Этому мерзавцу было легче и выгоднее послать меня, чем заплатить…

Два дня я ходил и обдумывал ситуацию. Наконец, принял решение: заплатить самому то, что требовалось. Денег таких у меня не было, но зато была уникальная коллекция дисков, которую я собирал лет пять. Я сел на телефон и в течение трех дней распродал все диски. Денег набралось чуть больше двух тысяч, к ним я прибавил 200 рублей, вырученные от продажи своих новеньких джинсов «Wrangler». Оставшуюся сумму я набрал, продав любимый гитарный усилитель, и заняв пару сот рублей у друга.

Деньги, подсчитанные и упакованные, я принес на работу и в обеденный перерыв подошел к Игорю с конвертом. Он молча взял конверт, развернулся и пошел по коридору, оставив меня стоять в недоумении. На все дальнейшие попытки объясниться, Игорь отвечал резким отказом даже выслушать мою историю. Как сейчас помню, как мне было обидно: потерять все, что имел, и за это даже не добиться хоть какого-то взаимопонимания. Мне так и не удалось убедить Игоря поговорить со мной.
Через год, увольняясь из университета, я встретил Игоря в коридоре и попросил меня выслушать. Сбивчиво и малоубедительно, я рассказал свою версию случившегося. Игорь выслушал ее без всякого энтузиазма, а потом произнес с горечью:

- У меня было то же самое. Я неделю ходил за преподавателям, пытаясь отдать ему деньги, но он не желал даже общаться со мной. Потом я просто положил их ему в ящик рабочего стола и до сих пор не уверен, что он их взял оттуда. Со мной он так и не общается с тех пор.

Вот так я получил свой первый серьезный жизненный урок: никогда не выступать в посредником в сомнительных делах, ибо из них практически невозможно выйти незапятнанным.

Нельзя совершать преступление и думать, что остаешься порядочным, ибо это – относительная порядочность, которая «по понятиям», а не по закону. Не говорю, что жить «по понятиям» - это всегда криминал, но это всегда - хождение по тонкому льду, при котором ты должен точно понимать риск и всегда быть к нему готовым.