Конец восьмидесятых...

Мы с коллегами организовываем одну из первых частных профессиональных аудио-студий в Москве. Арендуем полуподвальное помещение в ДК Бауманского училища, накупаем в долг горы аппаратуры и за месяц строим студию, равной которой по оснащенности нет в Москве. Первые два месяца сидим в недоумении – аппаратура фантастическая, а почти никто не приходит. Так мы познаем основы маркетинга на практике.

Мало-помалу, используя личные связи и дружбу с музыкантами, привлекаем артистов сделать у нас пробные записи бесплатно или почти бесплатно. Потихоньку маховик раскручивается, и через полгода студия уже начинает работать 24 часа в сутки. За два года моего участия в этом проекте все мало-мальски известные артисты и группы записали у нас по нескольку хитов.

История одного супер-хита того времени заслуживает специального рассказа...

Раннее утро... Телефонный звонок будит меня настойчиво и твердо. Звонящий точно знает, что я дома, и он намерен разбудить меня во что бы то ни стало.

Наконец, чертыхаясь, подползаю к телефону и, боковым зрением, фиксирую время - 6 утра.

Поднимаю трубку и слышу:

- Старик, я написал Песню своей жизни! Мне снилось, что я говорил с Господом, и он благословил меня на эту песню. Я не мог остановиться со вчерашнего вечера, когда взял гитару и карандаш в руки, и закончил писать три минуты назад. Вечером еду в Ленинград на гастроли. Хочу сегодня записать эту песню у тебя в студии. Денег нет. Отдам позже. Отказывать даже не пытайся – станем врагами на всю жизнь.

Я мог бы отказать любому человеку в Москве, но только не ему. Он был талантлив, обидчив, резок и неуступчив, крепко выпивал и, выпив, был несносен, но я любил этого парня, и он это знал.

Все, что я мог ему ответить в то раннее утро:
- Я уплотню всех сегодня, высвобожу для тебя время с 7 до 11 вечера, и ты успеешь на Ленинградский к «Красной стреле» (благо, площадь трех вокзалов под носом)

Он говорит какие-то слова благодарности, обещает расплатиться, но это совершенно неважно – мы друзья, и деньги в таких случаях играют незначительную роль.

Я говорю ему:
- Сейчас ложись и поспи хоть пару часов, иначе до вечера не доживешь. Ты мне в студии нужен свежий и энергичный.

Он отвечает бесцветным голосом, что постарается выспаться, но сейчас сильно возбужден (и сильно пьян - я это слышу), и не уверен, что сможет заснуть...

Положив трубку, я пытаюсь поспать еще хоть немного, но что-то и у меня сон пропал - передалось возбуждение, которое излучал звонивший. Чувствую, что там нечто большее, чем просто песня.

Поспав пару часов, звоню в студию и выясняю, что с семи часов студия зарезервирована за Лешей Глызиным. Звукорежиссер просит меня самого поговорить с Лешей. Звоню Глызину – он человек добрый и уступчивый, всегда покоряет всех своей белозубой улыбкой. Объясняю ситуацию, прошу меня извинить, обещаю даже дать бесплатно студию на пару часов больше.

Говорю, оправдываясь:

- Пойми, я это не ради денег делаю, просто у него что-то важное с этой песней связано, и есть всего один день - ночью надо в Ленинград уезжать.

Леша понимающе соглашается – он его и сам любит, и знает, что тут не о деньгах речь.

Перезваниваю в студию сообщить о перестановках. Узнаю, что он уже дважды звонил – справлялся, смогли ли мы высвободить время. Перезваниваю ему, сообщаю, что все в порядке, прошу пойти поспать и сохранить силы к вечерней записи.

Прихожу в студию в шесть вечера и вижу его, уже сидящего в фойе и лихорадочно записывающего что-то на нотной бумаге. Вокруг него сидят музыканты, которым предстоит участвовать в записи.

У него лихорадочно блестят глаза, лицо, покрытое характерной короткой бородой, измождено, веки воспалены, вид совершенно измученный и отрешенный. Меня почти не замечает - настолько возбужден и сосредоточен на предстоящей записи.

В студии в это время группа «Комбинация» пишет свой первый альбом. Незатейливые песенки, написанные для школьников, раздражают его, и он это совершенно не скрывает. Морщится, как от зубной боли.

Наконец, без четверти семь, когда предыдущие музыканты уже начинают собирать свои инструменты, он врывается в студию и, не замечая никого, начинает что-то наигрывать на рояле, перечеркивая и поправляя записи в нотах.

Я сажусь к пульту и терпеливо жду начала записи. Он что-то играет с музыкантами, но это все какие-то разрозненные кусочки, отдельные фразы, которые он только что написал и проверяет в звуке.

Начинаем с записи аккомпанемента. Процесс очень утомителен для звукорежиссера. Все время перезаписываем отвлеченные разрозненные куски музыки не зная мелодии и смысла произведения в целом. Он все это слышит в голове, пропевая про себя, останавливая и снова переписывая отдельные куски. Все время бегает из аппаратной в студию и обратно. Страшно недоволен звуком баса. Раздражается, обвиняет меня в неправильной корректировке, но тут же забывает и жалуется мне, что и сам не знает, что ему нужно – в голове слышит, а объяснить не может.

Вступление к песне он задумал сделать на колоколах. На синтезаторе это не получается. Слышен искусственный звук, и он не успокаивается, пока мы не доводим звучание почти до настоящего.

После двух часов безостановочных записей аккомпанемента, не зная мелодии и текста, я начинаю просто звереть, что не могу услышать все произведение целиком и понять его идею. Он нервничает, раздражается на всех подряд.

Отношения с музыкантами на грани взрыва. Я останавливаю запись на десять минут, веду его к себе в офис, где мы выпиваем по чашке крепкого кофе. Как ни странно, кофе приводит его в чувство, он немного успокаивается, после чего мы возвращаемся в студию и записываем весь аккомпанемент от начала до конца.

На часах 9:30. Предупреждаю его, что если не начнем записывать вокал, то закончить к 11 часам не успеем ни при каких обстоятельствах. Это действует отрезвляюще, и он смиренно идет в студию и становится к микрофону. Говорит, что ему не нужна реверберация, просит сделать микрофон максимально чувствительным, т.к. будет петь почти речитативом.

Становится к микрофону боком – у него очень жестко звучит звук «с» и мы пытаемся избежать прямого попадания в микрофон.

Звучит вступление, играют колокола, он начинает говорить и все вмиг становится на свои места – я понял идею, которую он заложил в песню, в аккомпанемент и аранжировку. Он почти шепотом, словно молится, начинает читать:

Листая старую тетрадь
Расстрелянного генерала,
Я тщетно силился понять,
Как ты смогла себя отдать
На растерзание вандалам.
Из мрачной глубины веков
Ты поднималась исполином,
Твой Петербург мирил врагов
Высокой доблестью полков
В век золотой Екатерины.
Россия...

Все на миг уходит на второй план – я потрясен смыслом того, что он заложил в песню. Сегодня это может быть и не звучит так потрясающе, но тогда...

Тогда ТАКОГО еще никто не пел.

Наверное, будут песни лучше, другие по глубине и философии, заложенной в них. Наверное, будут стихи, которые заставят меня плакать и испытывать щемящую боль в сердце, но того, что я испытал тогда, в тот вечер, мне уже не придется испытать до конца моей жизни...

А он переходит ко второму куплету:

Священной музыкой времен
Над златоглавою Москвою
Струился колокольный звон,
Но, даже самый тихий, он
Кому-то не давал покоя .
А золотые купола
Кому-то черный глаз слепили:
Ты раздражала силы зла
И, видно, так их доняла,
Что ослепить тебя решили.
Россия...

Нет, никто тогда еще не смел ни петь ни говорить такое со сцены. Все уже говорили всё более и более открыто, но тогда всё еще царствовал эзопов язык, иносказательный и едкий, двусмысленный и насмешливый.

Никто еще не говорил такого так громко и внятно:

Священной музыкой времен
Над златоглавою Москвою
Струился колокольный звон,
Но, даже самый тихий, он
Кому-то не давал покоя .
А золотые купола
Кому-то черный глаз слепили:
Ты раздражала силы зла
И, видно, так их доняла,
Что ослепить тебя решили.
Россия...

Случайно зашел в студию очень известный музыкант И. Постоял, послушал две минуты и шепотом произнес:
- За такое посадят - и понять ничего не успеешь, и поспешил к выходу...

А он продолжал петь, и все в студии не могли произнести ни слова. Потрясение было невероятное...

Разверзлись с треском небеса,
И с визгом ринулись оттуда,
Срубая головы церквям
И славя красного царя,
Новоявленные иуды.
Тебя связали кумачом
И опустили на колени,
Сверкнул топор над палачом,
А приговор тебе прочел
Кровавый царь - великий... гений.
Россия...

Музыка стихала, и опять вышли вперед те самые поминальные колокола, неизвестно как найденные нами в дешевом японском синтезаторе, и Игорь зашептал последний куплет:

Листая старую тетрадь
Расстрелянного генерала,
Я тщетно силился понять,
Как ты смогла себя отдать
На растерзание вандалам.
О, генеральская тетрадь,
Забитой правды возрожденье,
Как тяжело тебя читать
Обманутому поколенью.
Россия!!!

Время - 23:15.

Игорь сидит на стуле, обессиленный, потухший и совершенно безучастный к тому, что происходит вокруг. Музыканты в спешке зачехляют инструменты, я делаю последний микс, а Игорь все сидит и смотрит в точку. До отхода поезда оставалось меньше получаса, мне надо было успеть сделать три копии – для радио, ТВ и мастер.

Закончив все за 15 минут до отхода поезда, я вышел провожать его на улицу. Мы обнялись с Игорем, и я ему признался, что до конца жизни не забуду этот вечер. Игорь устало улыбнулся и, еще раз обняв меня, поспешил в такси.

Потом я очень пристально следил за развитием событий. Клип, который Игорь снял в Ленинграде, долго не пускали в эфир, потом все-таки стена страха музыкальных редакторов была сломлена – это Володя Давиденко выпустил «Россию» в Молчановской «До и после полуночи». Случилось чудо - Игорь Тальков в одну ночь стал символом перелома, произошедшего в умах общества тех лет. Со следующего утра «Россию» крутили везде по десять раз в день. Игорь стал тем мифическим полубогом, которым и остаётся для многих до сих пор...

После этой ночи мы виделись с ним все реже и реже – он ударился в политику, зачем-то стал появляться на собраниях «Памяти», с музыкантами – бывшими коллегами - вел себя высокомерно, выпивал крепко и почти сознательно шел к гибели.

О том, как он записывал «Россию», к моему удивлению, Игорь никогда даже не упоминал. На всех пресс-конференциях, во всех многочисленных интервью, Тальков очень детально и подробно описывал, как ему пришла в голову идея песни, как он её выстрадал и родил, но никогда не упоминал о том, кто приютил его в своем роддоме и был акушером во время родов.