1.

Нашим сегодняшним детям уже предлагается сервис по высшему разряду. Мы о таком качестве и разнообразии сервиса и думать не могли. Недавно я побывал на вебсайте, где предлагают изготовление шпаргалок! В мое время этому виртуозному искусству не обучали, мы самостоятельно показывали небывалые мастерство и смекалку, доходящие иногда до границ, дозволенных законом. Иногда даже эту границу переступали.

А ведь когда-то и я участвовал в этом «преступном» бизнесе обмана преподавателей на экзаменах. Да-да! Настало время сознаться в том, что я не всегда был законопослушным гражданином. Были и у меня свои слабости, в которых пришло время раскаяться.

Единственное, что хоть как-то оправдывает меня в собственных глазах –достаточно малое вознаграждение, которое я получил за свои преступные действия. Ну ладно, раз уж я встал на путь раскаяния, то пойду до конца и расскажу, как это было...

2.

Являясь в некотором роде "лицом кавказской национальности", я и выгляжу соответственно, всегда носил усы и почти всегда - бороду. В молодости у меня были длинные, спадающие до плеч, черные как смоль волосы, вид которых еще больше подчеркивал мои армянские корни. Именно моя кавказская внешность однажды стала для меня инструментом для получения нетрудовых доходов и источником "извлечения материальных выгод".

По линии мамы я имел кучу родственников на Кавказе.
Родственники эти были далекие и близкие, прямые и косвенные, разной степени близости (вплоть до совсем неизвестных нам), но, приехав к нам в гости, они всегда вели себя так, что ты сразу же чувствовал себя, как минимум, их родным сыном.

Приезжая, родня привозила с собой тонны сладостей, пахлавы, каких-то вин и настоек, традиционно - армянский коньяк, красивейшие ножи и посуду ручной работы, и обязательное море подарков каждому члену семьи персонально. Списки подарков они составляли заранее, и все закупалось строго и методично. Приезд гостей начинался с церемонии вручения подарков каждому. Если на такой церемонии случайно оказывался кто-то из моих друзей-«пацанов со двора», то они тоже неизменно получали что-то.

Родственники порой были очень дальними и не видевшими нас до того ни разу в жизни. Они ехали к нам по протекции других, более близких родных и, будучи плохо осведомленными о точном количестве людей, живущих в нашем доме, закупали подарков побольше - впрок, на всякий случай. Как правило, всегда находились люди, которые эти «излишки» и получали.

Помимо встреч родственников у нас дома, мы были обязаны наносить ответные визиты каждое лето. Мои поездки с мамой в Ереван, Батуми, Тбилиси, Ростов и другие славные места расселения моих родичей на необъятных просторах СССР всегда были месяцами обжорства, вседозволенности и любви. Уж не знаю, как это сейчас получилось, что общество разделилось на "славян" и "черножопых", но тогда, в годы моего не очень сытого детства, любые "славяне" приезжали на Кавказ и их всегда там встречали как дорогих гостей. Когда моя кавказская родня приезжала к нам, то каждый день у нас в гостях были кто-то из соседей нашего 36-ти квартирного дома, и ни один человек ни разу не уходил от нас трезвым или несчастным.

Но, впрочем, разговор сейчас не о дружбе народов, а моем "темном преступном прошлом".

Приезды родственников продолжались всю мою жизнь, пока я, женившись, не отделился от родительского дома.

Для перехода к рассказу о моем криминальном прошлом надо добавить еще одну немаловажную деталь - я был почти отличником в школе и институтах. Учеба давалась мне легко и, будучи сосредоточенным на основном увлечении - музыке, я отводил на институтские дисциплины только необходимый минимум. Даже при этом минимуме времени, отведенного на грызение гранита науки, учеба для меня не представляла никаких трудностей, более того - я даже еще успевал выступать на всяких олимпиадах по русскому языку и химии.

3.

Однажды жарким засушливым летом 1972 года, нас посетила очередная делегация родственников из Еревана. Я тогда еще был студентом 2-го курса. Было время летних каникул, и я был в процессе интенсивных репетиций перед поездкой в Сочи. Я ездил туда каждое лето и играл в ресторанах, на танцах в молодежном турцентре «Спутник», а иногда просто в гастролирующих группах. В те далекие 70-е все мало-мальски приличные музыканты каждое лето «выезжали на юга» подзаработать. В «Молодежном» работала «Машина времени», в ресторане «Горный Аул» пела Лара Долина, Леша Романов с «Воскресением» выступал в санатории Минобороны, а покойный Женя Мартынов пел на танцах в центральном парке Мацесты.

Но, вернемся к нашим гостям, ибо именно они и стали причиной моего «падения» в пучину конфликта с законом. В то лето к нам приехал двоюродный брат мамы - дядя Агван. Он прибыл с женой – добрейшей тетей Ануш, небольшим контейнером подарков, 50-литровой бочкой вина, ящиком какого-то дорогого коньяка (естественно - армянского, т.к. все остальные коньяки - "пока еще только учатся делать"), толстой записной книжкой с телефонами всех нужных людей в СССР и сыном-абитуриентом Рафиком.

Как вы уже, наверное, догадались – коньяк, записная книжка, и половина подарков были тесно связаны с процессом поступления Рафика в институт. Сам абитуриент был веселым малым, сразу же ошалевшим от огромного количества бесхозных красивых девушек на улицах. Больше всего его радовало то, что он мог подойти к любой из них и сколько угодно говорить без угрозы быть убитым ее старшим братом или будущим женихом, которому ее сосватали еще в детском саду. На второй день он мне тихо сознался, что ему у нас о-о-о-чень нравится, на пятый день Рафик попросил у меня мои хипповые ботинки на 12-сантиметровой платформе и, переваливаясь на них, словно пеликан, вышел в город...

Я в то время был отпетым битником: патлатым, бородатым, знающим все про «Битлз» и Джимми Хендрикса, считающим, что правду можно услышать только ночью и только на радиостанции «Голос Америки». Еще одна моя отличительная особенность того времени – полное неприятие советской эстрадной музыки. Я был готов плюнуть в любого, кто сказал бы мне, что музыка композитора Пахмутовой имеет право на жизнь. Такой максимализм, наверное, присущ многим в этом возрасте, и я не был исключением.

Мой кузен Рафик был другим. Он был молодым сексуально озабоченным старичком. На все у Рафика были приготовлены правила и ссылки на авторитетных пожилых родственников, которые эти правила и составляли. Я был старше его на два года, а значит - согласно законов гор – был безусловно прав во всем. То есть Рафик, естественно, не признавал мою правоту внутренне, но возражать не смел – ведь я же был старше, а это означало, что я обладаю правом говорить любую белиберду без опасения быть раскритикованным младшим по возрасту. Сексуальная озабоченность Рафика выражалась во всем. Все темы разговоров он неизбежно сводил к «этому», любой мой взгляд на девушку он перехватывал молниеносно и вопрошающе поводил бровью, выражая немой вопрос:
- Ну как? У тебя с ней было?

Мне было забавно смотреть на Рафика, ведь у нас с ним не было ничего общего, и для меня он во многом был подобен инопланетянину. Каждое утро Рафик вставал в 8 утра, тщательно брился, подстригал предмет своей особой гордости – густые «сталинские» усы, потом долго, обильно и с удовольствием завтракал, причем пищу предпочитал домашнюю, сильно перченую и начесноченную. Все, что было на столе, запивалось молодым вином и закусывалось зеленым луком, лежащим горкой на тарелке.
После завтрака Рафик уходил в свою комнату, где обильно обливался редкостной вони одеколоном и выходил «в народ». Ему нравилась раскованная атмосфера городских улиц, стройные девчонки в модных тогда мини-юбках, мороженое, которое ему казалось намного вкуснее, чем в Ереване. Метро, с его помпезными станциями и переходами, ошеломляло и обескураживало моего кузена. По его мнению, такое богатство и красоту мог иметь только Ереван. Как могло случиться так, что в Ереване нет метро, Рафик не мог понять ни при каких условиях.

4.

Через неделю бесконечных гуляний и попыток найти «девушку для серьезных отношений», Рафик слегка сник. Сказывались неопытность и природная робость, которые не позволяли ему перейти грань между «уже познакомились» и «теперь можно раздеваться». Проникшись проблемой Рафика, я решил привести его на вечер танцев в общежитие музыкального училища. Нравы наших девиц были знакомы мне досконально, а потому - я предусмотрительно посоветовал Рафику отлить в трехлитровую банку молодого винца из папиной 50-литровой емкости и принести эту баночку с собой на танцы. В мое время вино было самым надежным средством снижения уровня девичьей застенчивости. Клофелин для решения проблем в интимной жизни в наше время еще не практиковали.

Молодое вино из папиной бочки, торжественно внесенное в комнату N 235, где жили третьекурсницы оркестрового факультета, произвело эффект взорвавшейся бомбы. К таким широким жестам от неизвестных людей здесь не привыкли. Стремительный процесс дегустации продукции армянских виноделов не только установил теплую и дружескую атмосферу, но еще и сильно способствовал процессу преодолении барьера нерешительности одной из хозяек комнаты – арфистки Лены Карташовой. После третьего стакана чудо-напитка Лена сама сломала заветный барьер и все расставила на свои места – мой кузен наконец-то смог вкусить все прелести тела будущей звезды симфонического оркестра г. Мурманска.

Утром, придя домой, ошалевший от счастья Рафик с порога объявил родителям, что он остается здесь жить вне зависимости от результатов поступления в институт. Родители с укором и растерянностью смотрели то на меня, то на Рафика, а мама вызвала меня на кухню и заявила, что «такого она от меня не ожидала» и ей теперь «стыдно смотреть в глаза дяде Агвану». На экстренно созванном закрытом семейном совете я подвергся разгромной критике, был обвинен в моральном разложении кузена и показе ему неверных жизненных ориентиров. Выслушав все укоры, я поклялся больше такого не повторять, на время вступительных экзаменов стать евнухом и заниматься с Рафиком подготовкой к предстоящим экзаменам по 10 часов в день, как минимум.

Приняв такое решение, вся семья торжественно и грозно вышла к Рафику с объявлением о вынесенном вердикте, но комната была пуста... Все растерянно смотрели друг на друга, а я краем глаза увидел через окно стоящее во дворе такси. В машине сидели до боли знакомые мне девицы-арфистки во главе с Ленкой. Они явно ждали Рафика, который не замедлил появиться, выйдя во двор из подъезда. В руках он нес любимый мамин пятилитровый китайский термос, расписанный диковинными драконами и змеями. Несложно было догадаться, что термос этот был полон вина из емкости дядюшки. Девушки встретили изделие китайских мастеров росписи визгом и излишне жизнерадостным смехом. Рафик нашел правильный ключ к сердцам, измученным классикой; девицы же, наконец-то, получили возможность постичь на практике суть выражения «кавказское гостеприимство».

5.

С этого дня Рафик стал появляться дома крайне редко и совершенно бросил готовиться к экзаменам. Справедливости ради, надо добавить одну деталь - он был золотым медалистом и особенно не боялся за экзамены. Единственным слабым местом моего кузена было сочинение. Хотя Рафик и закончил школу с золотой медалью, но эта была армянская школа, в ней все преподавали по-армянски, и русский язык был почти факультативом. Именно поэтому с русским языком у Рафика была совершенно трагическая ситуация: он отлично пользовался им в разговоре, но когда надо было что-либо написать на бумаге, то четыре ошибки в слове «еще» расценивались как серьезная удача.

Дядя Агван каждый день куда-то уезжал и приезжал вечером измученный, подвыпивший и довольный – дела с договоренностью по поводу поступления сына шли успешно. Параллельно он контактировал с другими земляками, приехавшими сюда со своими детьми для поступления в институт. На этих встречах они делились именами, явками, подробностями биографий, привычками и слабостями профессоров, которых надо было «окучить». Работа шла успешно, лазейки были найдены, а все тылы были прикрыты. Единственное слабое место – сочинение – пока никак не поддавалось урегулированию.

Во время написания экзаменационного сочинения абитуриентам выдавались листы с печатями на каждом из них, и не было никакой возможности принести с собой заранее написанное сочинение. В довершение, и списать-то было практически невозможно – все абитуриенты должны были сидеть по одному, а специально выделенные педагоги безостановочно курсировали по залу и наблюдали за каждым пишущим.

Пускать написание сочинения на самотек дядя Агван не собирался. Он знал, что еще в названии сочинения Рафик выполнит норму ошибок, достаточную для получения крепкой двойки. Вряд ли даже кто-то будет проверять его работу дальше заголовка. Надо было что-то предпринимать и мой дядя утроил обороты. Через проводника ему передали из Еревана еще три ящика коньяка «Ахтамар». Дядя пускал в бой тяжелую артиллерию.

6.

Начались первые экзамены, и Рафик сдавал их с легкостью невероятной. Тут вся работа дяди Агвана заключалась в договоренности с преподавателями о проявлении дружелюбия к нашему абитуриенту. Остальное он делал сам – молниеносно решал задачки, помнил сотни дат по истории и легко объяснял законы физики, углубляясь даже больше, чем того требовал вопрос в билете.

Приближался самый страшный момент – последний экзамен. Как вы, наверное, догадались, это было сочинение. Дядя Агван ходил взвинченный и изможденный. Все его усилия в поисках путей обхода закона не принесли никаких результатов – никто не мог помочь ему сфальсифицировать написание сочинения. Предвижу ваши улыбки, дорогой читатель. В сегодняшней ситуации это решается тысячей-другой долларов, и нет никаких причин для волнений, но тогда – как бы это странно не прозвучало для вас, сегодняшних – коррупция тоже имела свои пределы, и были границы, переступать которые не решался никто...

Наконец, настал последний вечер перед экзаменом. Все семейство, собравшись на ужин, сидело тихо и подавлено, как на поминках. В воздухе свинцовым облаком висело трагическое понимание того, что завтра неизбежно случится непоправимое. Дядя Агван так и не смог найти ключ к решению проблемы. Сейчас он сидел совершенно убитый, пил валокордин и безучастно слушал наш разговор. Похоронное настроение еще больше усугублял своим видом сам Рафик. Для него могла закончиться вольготная жизнь, и мысль о возврате к недоступным, непьющим ереванским девушкам вызывала сильный озноб и тяжелую тянущую боль в паховой области.

Стол, как всегда, был заставлен вкуснейшей едой, приготовленной тетей Ануш. Она с первого дня взяла на себя эту заботу. От нас требовалось только одно – съедать тонны долмы, шашлыков, котлет, холодца и других деликатесов армянской кухни, подававшихся на стол нескончаемым конвейером. Но в этот вечер никакая еда не радовала нас. Дядя Агван со вздохом разлил всем вино, опечаленно произнес коротенький двадцатиминутный тост, и мы стали кушать в полной тишине, изредка обращаясь друг к другу с просьбами передать что-нибудь из стоящего на столе.

Ужин подходил к концу когда, обычно молчавшая тетя Ануш, неожиданно четко, почти по-армейски отрывисто произнесла:

- Я знаю, что нам нужно сделать!

Это прозвучало свежо и неожиданно. Все уставились на тетушку, а она обратилась ко мне:

- Ты же харашо пишешь русски язик, - произнесла она. Ее собственный русский язык всегда был за пределами критики, - давай ты пойдешь и напишешь этот праклятый сачинений вместо Рафика!

Это была совершенно неординарная, потрясшая всех своей новизной и оригинальностью мысль.

Моей первой реакцией было:

- Но там же все время надо держать на парте экзаменационный листок с фотографией! Педагоги ходят между рядами и сравнивают фотографии студентов с их лицами!

- Тебя никто ни с кем не будет сравнивать! Клянусь мамой! – заорал дядя Агван, возбужденный неожиданно наметившимся выходом из положения. – Я же всю эту кафедру знаю и уже вторую неделю их спаиваю. Если ты будешь тихо сидеть и писать этот паршивий сочинений, то они будут тебя за три ряда обходить!!!

После некоторых раздумий, я уже было согласился, но вспомнил, что Рафик коротко пострижен и выбрит, а я имею патлы до лопаток и двухмесячную бороду. Эта деталь делала весь наш план бессмысленным. Постричь волосы для меня означало нечто, сопоставимое с ампутацией обеих ног.

И тут, видя мои сомнения и предчувствуя возражения с моей стороны, в разговор вступила мама. У нее вдруг тоже появился никогда до этого не наблюдавшийся акцент. Видно, в такие минуты из нас выходит самое подсознательное. Брови мамы взвились к потолку и, недобро раздувая ноздри, она проговорила:

- Тебе твой прическа важнее, чем брат?

Мне стало страшно. Уж если моя мама назвала прическу в мужском роде, то она явно тоже находится на грани срыва. Ни до, ни после этого случая я не слышал, чтобы моя мама, воспитывавшаяся гувернанткой в семье моего деда – миллионера-мецената – путала мужской род с женским.

Надо было соглашаться, хотя для меня это означало просто трагедию, соизмеримую с Холокостом. Я все еще сидел в нерешительности, но тут тетя Ануш применила мощнейшее тактическое оружие массового убеждения – она заплакала. Слезы женщины всегда действуют на меня безотказно. Они могут склонить меня к чему угодно, даже к средней тяжести убийству, лишь бы это дало мне возможность остановить их...

Я наступил себе на горло. Я САМ согласился постричься и побриться.

Было 11 часов вечера, все парикмахерские города были уже закрыты, и пришлось оставить процедуры на утро.

7.

Экзамен должен был начаться в 8:30 , а в 6 часов, заспанный и подавленный, проведший бессонную ночь в сомнениях и метаниях, я уже сидел в заплеванной парикмахерской на вокзале. Никакие другие заведения подобного рода не были открыты в это раннее прохладное утро. Я попал к какому-то похмельно-сопящему брадобрею. От него несло потом, прошлогодним табаком и невыветривающимся перегаром. Почти не глядя на мою голову, он обкорнал и побрил меня, оставив только густые «сталинские» усы. Я старался не смотреть в зеркало во время экзекуции и только по окончании ее взглянул на себя в огромное, во всю стену, зеркало, стоящее при выходе.
На меня смотрел, если не Рафик, то, по крайней мере, его очень близкий родственник... На лице этого измученного, убого-вокзально-постриженного человека была ясно видна вся многовековая скорбь армянского народа. До этого момента я никогда в жизни не осознавал, что во мне есть те самые узнаваемые кавказские черты, но сейчас это проявилось четко и рельефно. В зеркальном отражении на меня смотрел такой же Рафик, но слегка облагороженный столичной жизнью и более умудренный в вопросах налаживания коммуникационных связей с местным народонаселением женского пола.

Рафик ждал меня в такси, которое было им поймано заблаговременно. К институту мы подъехали за полчаса до экзамена. И, только выйдя из машины, я осознал тот факт, что конспираторы из нас были аховые. По всем законам диверсионных группировок нам никак нельзя было появляться на людях вместе. Свою ошибку я понял только сейчас. В здании института мог появиться только один из нас, но никак не двое – ведь по документам мы были одним и тем же человеком. Я поделился своими мыслями с Рафиком, и он немедленно согласился с тем, что нам надо срочно разбегаться. Радостный, он попросил у меня двухкопеечную монетку и побежал к телефонной будке – звонить Ленке Карташовой. Через минуту Рафик сообщил мне, что он уезжает к Ленке - «пересидеть» до 12 часов, а я должен был приехать к ним после экзамена.

Возражать не было смысла, и я отпустил его, предварительно забрав экзаменационный лист с наклеенной на него традиционно-уродливой размером 3х4 фотографией моего кузена. Глянул на нее и - все страхи быть раскрытым улетучились. Ереванские фотографы умело нивелировали все население города на паспортных снимках. В своих быткомбинатах они делали два типа фотографий: среднее мужское лицо человека кавказского происхождения и такого же типа женское лицо. На снимке, наклеенном на экзаменационный листок, невозможно было опознать даже оригинал - самого Рафика, а уж что там говорить про такие мелочи, как подмена личностей. Это была некая усредненная фотография подозрительного брюнета, очень похожая на вырванную страницу из учебника Ламброзо. Там подобный тип лица именовался как «преступники по страсти, к которым относятся также политические маньяки».

8.

Экзамен проходил в большом спортивном зале, специально оборудованном для написания сочинений. Всю площадь занимали письменные столы, поставленные в шесть длинных рядов. За каждым столом сидело по одному абитуриенту. Нас предупредили, что всем необходимо положить экзаменационный лист на дальний левый угол стола фотографией вверх. Между рядами постоянно ходили преподаватели и, поглядывая на эти листки, сравнивали нас с фотографиями на них.

Даже зная, что на фотографии снят кто-то другой, очень трудно понять разницу, глядя с высоты человеческого роста на стол, где лежит листок с крохотным снимком. Учитывая же качество фотографии и то, что мы с Рафиком неожиданно стали слегка похожи внешне, я чувствовал себя в относительной безопасности.

Сейчас я уже не помню, какая была тема сочинения. Это было что-то типа «Роль поэзии М.Ю. Лермонтова в русской литературе». Конечно же «роль эта была колоссальна», вклад поэта «трудно было переоценить», а его наследие - «громадно и исторически неисчерпаемо».

На написание сочинения отводилось 4 часа. У меня все было готово уже через час, но сдавать написанное я не спешил, ибо это было опасно по двум причинам. Первая – если выходить раньше, то надо будет отдавать лист и сочинение кому-либо в руки, и появляется шанс «засветиться», а вторая причина заключалась в том, что немногие выпускники армянских школ Еревана писали сочинения на русском так стремительно. Досрочная сдача экзаменационной работы могла выглядеть неестественной. Оставшиеся три часа я изводил себя писанием «черновика», ибо его тоже надо было сдавать. Последние полчаса я посвятил вставке умышленных ошибок, дабы не делать сочинение уж очень гладким. В двух местах я «перепутал» женский род с мужским и остался очень доволен изысканностью и тонкостью обмана. Затем я добавил еще несколько ошибок, которые очень выразительно и визуально исправил – это символизировало мощную работу ума в процессе самопроверки написанного.

Наконец, я закончил свое сочинение и в общей толпе, на ходу что-то дописывающей в последнюю минуту, сдал листы секретарше. Она складывала их в большую стопку.

9.

Рафик, хотя и сильно волновался, ожидая меня у Ленки в общежитии, но явно все-таки нашел время для разрядки и снятия излишнего напряжения. Это было написано на их довольных лицах.
Дома нас ждало сильно взволнованное семейство в полном составе. Наше появление было встречено с восторгом, а мои уверения в том, что сочинение было легким вызвали невероятный подъем в рядах родственников. Все кинулись нас целовать и восхвалять, а мой папа, переполненный гордостью за сына, стал важно прохаживаться по квартире и уверять всех, что отныне никаких проблем с сочинением не ожидается. При этом он весомо добавлял:

- А вы как думали? Да он эти сочинения с пяти лет пишет!

Тут папа слегка ошибался. Это в библиотеку я был с пяти лет записан, а сочинения писать начал как все школьники - лет с десяти.

Следующие два дня прошли в тревожных ожиданиях официального результата. Нам звонили родственники во всех концов Союза. Тетя Ануш с гордостью говорила, что плохо быть не может, она же не зря поставила с полсотни свечей в церкви в Ереване. Дядя Агван, будучи человеком партийным, про церковь не упоминал, но долго и пространно намекал всем звонящим на то, что были задействованы почти потусторонние силы. В комплекте со знаниями самого абитуриента, результат должен был превзойти все ожидания.

Наконец, на третий день, уже в 7 утра, предусмотрительно оставив Рафика дома, мы всем семейством стояли в фойе института и ждали когда вывесят списки. Их вынесли в 9 утра. На третьем листке в пятой строке сверху была запись: Казарян Р. – 4. Дядя, прочитав список, кинулся целовать нас и хотел прямо на месте открыть бутылку коньяка и начать угощать всех в фойе. Только суровый взгляд тяти Ануш и угроза того, что дядя привлечет на себя много внимания и может быть нарушена конспирация, отвратили его от столь опрометчивого поступка.

Немного успокоившись, уже выйдя из здания на залитую солнцем площадь перед входом, дядя осторожно поинтересовался:

- Неужели нельзя было постараться написать «сачинений» на пятерку?

- Нельзя, - терпеливо начал я разъяснять, - ну кто бы ему поверил? Выпускник армянской школы, где все предметы преподаются на армянском же языке, вряд ли может написать сочинение на русском языке без единой ошибки.

- Ты плохо знаешь школы в Ереване, - с оттенком обиды возразил мне дядя Агван, - это в Тбилиси школы плохие, а у нас – лучшие в Союзе! Это всем известно!

- Не стоит волноваться, - примирительно сказал я, - Рафик ведь сдал три остальных экзамена на пятерки – ему уже ничего не грозит!

- Вот видишь! – возбужденно закричал дядя Агван. - А ты говоришь, что у нас школы плохие!

Я поспешил перевести разговор в другое русло, и на этом обсуждение качества образования в Армении закончилось, а мы устремились к стоянке такси - надо было спешить домой для накрытия праздничного стола. Уже сидя в машине, дядя Агван сообщил, что вечером к нам придут еще три семьи его земляков, которые здесь тоже пытаются устроить своих детей. Тетя Ануш посмотрела на него с укором. Ей не нравилось, что он пригласил гостей без разрешения хозяев, но в душе она и сама была рада приходу гостей – гордость за сына переполняла тетушку, а кому, как не землякам можно похвалиться столь грандиозным успехом?

10.

Гостей набралось немного – человек пятнадцать. Это были добрые, но горластые, любящие посидеть, выпить и покушать люди. С самой первой минуты тосты пошли нескончаемой чередой: за мир, за дружбу, за женщин, за тех, кто не пришел с войны, за тех, кто пришел с войны, за тех, кто сидит за незаконное предпринимательство, за детей, внуков, за друзей, за друзей наших друзей и за хозяев этого дома.

Сабантуй был в самом разгаре, когда дядя Агван попросил меня выйти с ним на улицу «покурить». Приглашение сильно меня заинтриговало – ведь ни он, ни я не курили. Пожалуй, единственное, что мы могли делать на улице – это начать учиться курить, но это в мои планы не входило.

Выйдя на улицу, я увидел дядю, стоящего в компании одного из наших гостей, дядиного ереванского соседа Сурена, маленького толстяка с живыми масляными глазками на пухлом лице, заросшим трехдневной щетиной. Сурен нервно курил сигарету и явно ожидал кого–то. Все выглядело так, как будто именно он сейчас и будет нас с дядей обучать древнему искусству отравления собственного организма.

Дядя Агван начал с того, что представил нас друг другу. Это было весьма любезно и трогательно с его стороны, особенно если не учитывать то, что на протяжении последних двух часов я сидел за столом рядом с Суреном, и все это время он жаловался мне на сложности со сдачей экзаменов у его сына Гарика.

Разговор начался издалека, с каких–то малозначащих вещей, как это всегда бывает, когда малознакомым людям необходимо найти путь к основной теме беседы. Я, в основном, молчал и ждал развития разговора, предчувствуя близкое появление основной темы. Скорее всего, Сурен хотел расспросить меня о письменном экзамене – его сыну еще только предстояло сдавать «сачинений».

Умело применяя древние законы кавказской любознательности, Сурен начал с основного – с вопроса о том, когда я собираюсь жениться... Я растерялся и начал мямлить про то, что «это никогда не поздно» и «какие мои годы», но Сурен, не дослушав меня, перебил:

- А мой Гарик собирается на будущий год жениться. Если в институт в этом году не поступит – позор будет. Кому такой жених нужен?

Подобная взаимосвязь событий была редкостью в наших краях, и я осторожно поинтересовался:

- А если поступит? Тогда сможет жениться?

- Конечно, - воскликнул Сурен, явно удивленный моей непонятливостью, - ведь девушка, когда выходит замуж, всегда выбирает себе человека достойного. Если он сейчас студент, то через десять лет будет главным бухгалтером (Гарик поступал на экономический), и все его будут уважать и снимать шляпу при встрече. А если он не поступит? Что подумает девушка о нем? Она подумает, что он – глупый, ни на что не способный человек, которому единственная дорога – в шоферы!

- А что плохого в шоферах, - возразил я, тем самым породив в Сурене, а заодно и своем дяде бурю эмоций. Они принялись мне горячо объяснять основные издержки шоферской профессии, среди которых были:
- запах бензина, исходящий от шофера;
- постоянное отсутствие шоферов дома, в кругу семьи;
- весьма опасные соблазны в виде уличных проституток, стоящих на обочинах и поджидающих водителей;
- необходимость подкупа сотрудников ГАИ;
- пренебрежительное отношение соседей;
- дорогой бензин и техобслуживание;
- невысокая официальная зарплата;
- сравнительно невысокая неофициальная зарплата;
- очень сложная международная обстановка.

Последний пункт меня наиболее озадачил, но вдаваться в подробности я не стал, потому что в разговор встрял еще один земляк моих родственников – толстяк с 24-мя золотыми зубами Ашот. Он подошел к нам только что и сразу же, не вникая в подробности, изрек:

- Да, вот такая жизнь у нас - таксистов, но зато нас все уважают!

Его выражение шло вразрез с темой, которую мы обсуждали, и дядя с Суреном стали наперебой говорить, что таксистам, конечно же, несколько легче, но туда устроиться можно только за очень большие деньги, но ТАКИХ денег у Сурена нет, а сына надо выводить в люди и это совсем нелегко, иногда даже почти невозможно. Завершая этот длинный исповедальный монолог, Сурен, как ему показалось, очень логично вышел к своему основному вопросу:

- Ну что? Ты же не откажешь своим землякам в такую тяжелую минуту?

Меня сильно удивило звание земляка, которым я был только что награжден, но еще более удивил вопрос, поставленный столь однозначно и бескомпромиссно.

- А чем я могу вам помочь в этом деле? - наивно поинтересовался я.

Сурен недоуменно-возмущенно взглянул на дядю Агвана, а тот, вконец смущенный от получившейся ситуации, перевел свой страдальческий взгляд на меня и выдавил:

- Ну тебе же не трудно написать еще один «сачинений» для хорошего человека, который нам всем как брат, а его сын, соответственно – как племянник?

Это было свежо, неожиданно и не предвещало ничего хорошего для меня. Всякое преступление, подобно шутке, хорошо делать один раз, все остальные разы – это только укорачивание прямого пути к закономерному финалу с неотвратимым наказанием. Становиться на путь рецидивиста-писателя мне совершенно не хотелось и я начал придумывать причину отказа. Причина эта была на поверхности – полное отсутствия сходства между мной и Гариком. Сын Сурена был рыжим, кучерявым, полтора метра росту, и имел 4 золотых зуба во рту.

Сурену все эти причины показались малозначительными. По его словам Гарик был не рыжим, а темно-рыжим, почти брюнетом. Его малый рост, как впрочем, и золотые зубы никто на фотокарточке не видит. Все мои доводы вмиг побледнели и стали почти несуществующими. В довершение всего Сурен выложил свой мощнейший аргумент:

- Я им всем там так заплачу, что они будут под наркозом все четыре часа!

Делать было нечего. Сломленный мощным потоком аргументов и укоряющих взглядов, я согласился...

Вернувшись назад в дом, я взглянул на Гарика, и все недобрые предчувствия вмиг вернулись с утроенной силой. Единственное визуальное сходство между мной и Гариком заключалось в том, что оба мы имели по две руки, две ноги и по голове, причем его голова, похоже, не сильна была забита серым веществом. Впрочем, судя по тому, что я согласился писать очередное сочинение, моя голова тоже не была образцом гигантской работы мозга.

11.

Отступать было некуда, и на следующий день в половине восьмого утра на подкашивающихся от страха ногах я стоял в фойе института. В руках у меня был экзаменационный листок с фотографией Гарика, а на душе у меня скребли кошки со всех окрестных помоек. Раза три я порывался плюнуть на все и трусливо сбежать, а дома рассказать ожидающим меня родственникам, что я был выгнан с позором после раскрытия аферы. Но потом я понимал, что ложь все равно вылезет наружу, и я буду выглядеть не самым лучшим образом. В конце концов, я принял решение: если меня только начнут подозревать, то не ждать развития событий, а сбежать, не обращая внимания на всякие правила приличия. Если бы меня задержали и выяснили мое имя и фамилию, то, как минимум, я бы вылетел из своего института.

Наконец, нас всех пригласили на экзамен, и толпа шумно устремилась в аудиторию. На входе, к моему удивлению, нас попросили сдать экзаменационные листки, а вместо них нам дали чистые листы бумаги со штампом института. Оказывается, здесь все абитуриенты писали сочинения не под своими именами. Вместо имен всем давались номера, и до окончания проверки ни один преподаватель не знал, чье сочинение он проверяет. Это значительно облегчало дело, и все было бы отлично, если бы не одна досадная мелочь... Каждый абитуриент подходил к преподавателю персонально, отдавал ему листок, преподаватель сверял личность подающего с фотографией, ставил на его листке номер и говорил этот номер абитуриенту. После этого листок уходил в сейф, а абитуриент с номером – к парте, писать сочинение.

Очереди молодых людей к столам регистрации вились длинными змейками через всю аудиторию. Педагогов было человек шесть, а нас – не меньше трех сотен. Я стоял в ужасе. Назад дороги не было, а впереди было явное раскрытие заговора, задержание, допрос, выяснение личности и полный комплект проблем, связанных с раскрытием моего преступления. Единственная надежда была на знаменитое качество Ереванских фотографов. Со снимка, приклеенного на экзаменационный лист Рафика, на меня глядел все тот же типаж из книги Ламброзо - усредненный физиономический тип врожденного преступника с полным набором всех соответствующих этому типажу челюстно-лицевых деталей. Рассуждать было некогда, и я стал лихорадочно анализировать обстановку. Как это всегда бывает в подобных ситуациях, мысль работала молниеносно, а все чувства были обострены до предела. Разглядывая преподавателей, к которым надо было занимать очередь, я увидел одного, на носу которого сидели очки с линзами, явно снятыми с полевого бинокля командира роты пехотного батальона. Это был мой шанс! Немедленно встав в очередь к этому педагогу, я стал медленно, но верно приближаться к столу.

Холодный липкий пот бежал у меня между лопатками, в глазах темнело и остро хотелось найти где-нибудь аэрофлотовский гигиенический пакет – на всякий случай. Очередь двигалась медленно. Я начал бояться, что моего «очкарика» отвлекут или он выйдет в туалет, и тогда час моего позора наступит неотвратимо. Однако все шло по плану, и, наконец, подошла моя очередь...

Пот застилал глаза, и больше всего я боялся выдать себя волнением. Собрав остатки сил в кулак, я молча протянул свой листок «очкарику», а сам, как бы невзначай уронил на пол ключ и полез его поднимать. Разогнувшись, я увидел, как «очкарик» внимательно рассматривает мой листок. Я стоял и молчал, совершенно не зная что мне делать. Пауза затянулась, и я уже начал озираться, присматривая путь побега. Наконец, педагог поднял глаза от листка и спросил меня:

- Фамилия?

О, ужас!!! От волнения и страха я совершенно забыл фамилию Гарика! Не долго думая, окончательно обнаглев от обуявшего меня страха, я ответил вопросом на вопрос:

- А что? Разве там не написано?

К моему удивлению, «очкарик» не удивился такому хамству, а наоборот, как-то виновато, с извиняющейся ноткой в голосе, проговорил:

- Конечно, написано. У меня, знаете ли, зрение что-то совсем упало в последнее время. Надо очки новые заказывать.

И тогда я бесцеремонно вырвал свой экзаменационный листок из его рук и, молниеносно прочитав фамилию, как бы помогая и сочувствуя «очкарику» подсказал:

- Действительно, написано не очень разборчиво. Хоросян моя фамилия, Гарик Хо-ро-сян!

Все дальнейшее даже нет смыла  описывать. Подслеповатый педагог дал мне номер. Я уселся за парту, полчаса приходил в себя, даже и не пытаясь понять происходящее вокруг. Затем, успокоившись, посмотрел на доску, где было написана тема сочинения – очередной... «Маяковский как символ поэзии революции» или что-то в этом роде. На автопилоте я стал писать сочинение, которое закончил за час. Быстро прочитав написанное, и вставив с пяток ошибок для достоверности, не думая ни о каких законах конспирации, я сдал свое сочинение секретарше и поехал домой отсыпаться.

12.

Дома, встретившим меня армянам я ответил односложно:
- Жить будет! - и под недоуменные взгляды всей родни во главе с моей мамой ушел к себе в комнату и завалился на кровать. Проснулся я уже под вечер и, выйдя в комнату, увидел всю компанию в полном составе. Народ не расходился и жаждал подробностей. Мой рассказ был наполнен некоторыми деталями, хотя и историю с «очкариком» мне пришлось подредактировать. Сказать, что забыл фамилию семьи Сурена я не посмел. Это могло стать отличным началом серьезного дипломатического конфликта между нашими семьями.

Через три дня Сурен ввалился к нам домой в 8 утра с двумя бутылками уже ненавистного мне коньяка «Ахтамар». Счастливый отец пришел к нам праздновать «четверку» Гарика. Я был разбужен криком радости и многократными поцелуями Сурена. Его трехдневная щетина разодрала мне все лицо, но отбиваться было бесполезно – он был вне себя от счастья. До самого глубокого вечера в нашем доме шло застолье. Около десяти часов вечера к нам приехали еще какие-то земляки моих ереванских родственников. Они долго и взасос целовались со всеми моими родными, но особую любовь и почтение выказали моей скромной персоне. Я сразу же заметил, как дядя Агван с ними переглядывается. Смысл этих конспиративных переглядываний был предельно понятен – меня собираются «запрячь» на очередную литературно-криминальную вылазку. Молниеносно перехватив взгляд моего дяди, я безмолвно, но свирепо покачал головой. Дядя понял, что отказ окончательный и обсуждению не подлежит. Со вздохом огорчения он перевел мой взгляд на армянский язык и передал мой отказ очередной делегации просителей.

Пир продолжался далеко за полночь, когда, я окончательно обессилев, ушел спать…

Проснувшись на следующее утро, я увидел на тумбочке возле кровати белый почтовый конверт. Открыв его,  обнаружил 500 рублей. Умывшись и одевшись, я вышел к завтраку на кухню. После того, как все закончили трапезу и встали из-за стола, спросил дядю Агвана о происхождении конверта.

- Это Сурен оставил для тебя в качестве благодарности. – расплываясь в улыбке ответил мне он.

- Я не просил его об этом и денег брать не собираюсь! – слегка обиженно ответил я. В это время в кухню вошла подслушивающая за дверью тетушка Ануш. Без всякого предисловия она сразу же накинулась на меня:

- Ты что? С ума сошел? Как ты можешь так думать о Сурене? Он же не может взять деньги назад! Все вокруг подумают, что он жадный и неблагодарный человек. Ты этого хочешь? Человек к тебе со всей душой, а ты его так обидеть хочешь! Если ты такое сделаешь, то нам лучше в Ереван не приезжать. На нас же все на улице пальцем тыкать будут! У нас так людей обижать не принято.

Делать было нечего. Обижать людей я не привык, да и труды мои чего-то стоили, в конце концов. Я взял эти 500 рублей, окончательно расписавшись в своей принадлежности к «преступной группировке», ставившей целью своей незаконной деятельности «обман и подкуп советской системы высшего образования»..